Чтение онлайн

Консьержка обернулась, опершись о теплые (так, во всяком случае, показалось Степанову) деревянные перила старого дома, достала из кармана фартука платок, вытерла лоб.

— Я ощущаю свой возраст, только когда поднимаюсь по лестнице. С тех пор как я начала здесь работать, а это было пятьдесят лет назад, лишь в этом году лестница показалась мне немножко крутой.

Степанов неожиданно для себя попросил Мари:

— Пожалуйста, узнайте, сколько раз в этом подъезде делали ремонт?

Мари удивилась:

— Почему вас это интересует?

— Потому что у нас нет консьержек и ремонт делают раз в три, а то и в два года…

Мари спросила старуху; та нахмурилась, начала загибать пальцы, сбилась.

— Последние лет пятнадцать, в этом я уверена, ремонта не было.

— А сколько ей платят в месяц? — поинтересовался Степанов.

Консьержка погрозила пальцем.

— Разве можно называть сумму заработка, месье? Это мой секрет.

Мари улыбнулась.

— Месье иностранец, его все интересует…

— Я живу очень хорошо, — ответила консьержка, — у меня пенсия, и хозяин платит вполне прилично, так что выходит где-то тысяча двести франков…

Степанов спросил:

— А как вы думаете, Мари, сколько стоит ремонт подъезда?

Та пожала плечами.

— Пятнадцать тысяч, не меньше… Да нет, что я, добрые двадцать пять, квалифицированная работа очень ценится, краски и все такое прочее… Хотите, узнаю точно?

— Очень хочу. А я подразню тех, кто у нас в Москве занимается этой проблемой… На спичках экономим, а электричество жжем…

Мари вздохнула.

— Все еще относите себя к «бунтующему поколению»?

Степанов покачал головой.

— В пятьдесят лет не бунтуют, Мари; в моем возрасте доделывают недоделанное.

…Консьержка открыла дверь, пригласив Степанова и Мари в маленькую квартиру; прихожая была очень темной, зато, когда старушка отворила дверь в комнату, Степанова поразило огромное, во всю стену окно, такие бывают у парижских художников, что живут на Монмартре рядом с проститутками, студентами-иностранцами и томными сутенерами.

А возле стола, впечатанный в голубой проем неба, сидел помощник инспектора Шора, высокий улыбающийся Папиньон.

— Первые гости, — сказал он, — я вас жду.

Консьержка возмутилась:

— Месье, как вы здесь очутились?!

— Я из полиции, действую с санкции властей, а вот как сюда попали эти люди? И кто они такие? Впрочем, мадемуазель Кровс я мельком видел. Ваши документы, месье, — обратился он к Степанову.

— Я пришел в дом моего коллеги; в отличие от вас я пришел сюда совершенно открыто; мне нужны материалы моего согражданина, оставленные им здесь на столе вечером накануне покушения на его жизнь.

— Здесь не было никаких документов, — ответил Папиньон и, достав из кармана жетон полицейского инспектора, учтиво предъявил его каждому из вошедших. — А теперь я попрошу вас сделать то же, что сделал я. Судьба документов господина Лыско интересует моего шефа так же, как и вас.

«Началось, — подумал Степанов. — Значит, надо звонить в консульство, вызывать нашего представителя, полиция станет дуть дело, это понятно, фу ты, глупость какая… Да здравствует Черчилль. „Советуетесь ли вы с женой, господин премьер?“ — „О да, и поступаю наоборот“. Все давно известно. К тому же эта самая Мари не жена мне, я не Черчилль, но повел себя, как дуралей… А, впрочем, как мне надо было себя вести?»

— Если вы задерживаете нас, — сказал Степанов, — меня в частности, я вызову сюда представителя нашего консульства, я русский.

— О? — Папиньон покачал головою. — Даже так? Нет, я пока не задерживаю вас, просто-напросто я обязан идентифицировать ваши личности.

— Мою тоже? — спросила консьержка. — Я не намерена подниматься сюда второй раз, извольте спуститься вниз, я покажу вам свою пенсионную книжку, паспорт я не выписываю, оттого что уже три года как не езжу за границу…

Папиньон снял трубку телефона, набрал номер.

— Шеф, у меня гости, без вас не разобраться, они издалека.

Шор приехал через пятнадцать минут, по лестнице взбежал легко, словно ему было двадцать, а не пятьдесят четыре, сразу же спросил консьержку:

— Я требую от вас ответа под присягой, что говорили вам эти люди, когда просили открыть дверь квартиры Лыско? — Он показал на Мари и Степанова. — И еще: почему вы впустили их в квартиру русского журналиста?

— Эти люди сказали, что знают месье Лыско, — ответила женщина, и лицо ее вдруг стало багровым. — Они сказали, что здесь лежат их общие бумаги. К месье Лыско часто приходили люди, и он всегда позволял мне открывать им дверь. «Пусть ждут, — говорил он, — покажите им, где кофе, могут читать журналы».

— Благодарю вас, мадам. Месье Степанов, вы являетесь официальным представителем русской стороны?

Степанов озлился.

— Я пришел сюда, в квартиру моего коллеги, которого у вас пытались убить. Вы до сих пор не нашли тех, кто покушался на него. Я пришел сюда с женщиной, из-за которой якобы его хотели уничтожить…

— А эта женщина, — сказала Мари, — полагает, что здесь у Лыско остались материалы, которые были нужны тем, кто в этом заинтересован.

— Вы отказались отвечать мне на этот вопрос, когда мы беседовали по телефону, фройляйн Кровс, — заметил Шор. — Отчего же вы решили рассказать все этому человеку?

— Оттого, что я не верю полиции, господин инспектор, а этот человек, — она кивнула на Степанова, — мой коллега.

— Он русский, — заметил Папиньон.

Мари снова усмехнулась.

— Достоевский, кстати, не был швейцарским гражданином.

Шор рассмеялся.

— Хорошо, едем в полицию, я задержу вас на пятнадцать минут, формальность должна быть соблюдена…

Майкл Вэлш выглядел усталым, под глазами залегли темные тени, на висках то и дело выступала испарина, хотя работал кондиционер и народа собралось в его кабинете не так уж много: ЗДП, как сокращенно называют в ЦРУ заместителя директора по планированию, ЗДР — заместитель директора по развединформации, ЗДН — заместитель директора по сбору информации научно-техническими методами и ЗДА — начальник управления анализа и оценки разведданных, получаемых агентурой ЦРУ во всем мире; докладывал Уильям Аксель, шеф управления стратегических операций.