Преемник
Шрифт:
Ладони его оказались порезанными — не то о раковину, не то о мясницкий нож; Сова сидел напротив, привалившись спиной к скамейке, и не сводил пристального, сосущего взгляда. Волосы атамана, борода, усы всё слилось в одну неопрятную массу, и Эгерту пришёл на ум дохлый волк, виденный однажды в каварренском лесу. Свалявшаяся шкура… Мутный глаз… Всё, подумал Эгерт. Дело сделано. Что ты теперь скажешь, Ансин, теперь ты будешь…
Во взгляде Совы что-то изменилось. Кажется, расширились зрачки; Эгерт успел ощутить беспокойство и напрячься.
Резко откинувшись назад, Сова ударил Солля ногами.
Лодка заплясала, черпая бортами воду; Эгерт согнулся от боли, и Сова ударил снова — головой. Третий удар мог оказаться для Солля последним — но атаман потерял равновесие и с рычанием выпал за борт.
Судёнышко, лишившееся большей части груза, подскочило как поплавок и повернулось почти на целый оборот; там, где ушёл под воду связанный Сова, поднимались к поверхности пузыри.
Что ты теперь скажешь, Ансин, отрешённо подумал залитый кровью Эгерт.
…Лохматая борода очень удобна, если хватать за неё утопающего. Эгерт захлёбывался и задыхался, плыл, оставаясь на месте — пока чьи-то руки не подхватили его и не подтянули к берегу, где суетился лейтенант Ваор, где глядели во все глаза молодые стражники, где угрюмо отворачивались уцелевшие разбойники и молча лежали на траве пятеро Соллевых бойцов, не доживших до победы…
Утопшего Сову с трудом подняли за ноги четыре человека; из него, как из огромной бочки, извергся целый поток воды, после чего атаман закашлялся и стражники победно закричали.
Эгерт сидел на траве, бессмысленно глядя на красного с чёрным жучка, украшавшего собой раздавленный лист подорожника. То простое и опасное, что было целью, обернулось теперь победой; пытаясь поудобнее пристроить отёкшую ногу, Солль признался себе, что этой удаче предпочёл бы смерть. Потому что теперь не за что прятаться — ни перед собой, ни перед судьёй Ансином.
И придётся смотреть в глаза.
Луар проснулся от шороха и возни за дверью кабинета. «Он там?» явственно спросил чей-то сдавленный шёпот; Луар с трудом поднял голову и в задумчивости потёр онемевшую щёку. Вчера он заснул за столом, и массивный магический том, послуживший ему подушкой, оставил на лице тёплый рубец.
За дверью деканова кабинета ходили и шептались; не вставая с кресла, Луар потянулся к чернильнице на краю стола, задел её кончиками пальцев и сбросил на пол.
Последовал грохот; в коридоре послышались быстрые удаляющиеся шаги. Луар перегнулся через стол и посмотрел на дело рук своих.
Медная чернильница лежала на боку, и чёрная лужа вокруг напоминала очертаниями танцующую женщину. Луар даже протёр глаза — вскинутые руки, развевающаяся юбка…
Он тяжело поднялся, обошёл необъятный стол, выглянул в коридор; ему показалось, что в одной из ниш кто-то прячется. Проверять он, впрочем, не стал. Пусть суетятся…
Он вернулся к упавшей чернильнице. Встал перед ней на колени и медленно, но без усилия втянул чёрную лужу обратно в медное горлышко, так что пляшущий силуэт на полу потерял очертания и пропал.
Зачем, подумал Луар устало.
Чернильница вскочила обратно на стол; медная крышечка на шарнире со звоном захлопнулась. Луару неизвестно почему сделалось противно.
Чуть приоткрыв тёмную штору, он долго стоял у окна, подставив лицо горячему летнему солнцу; университет давно был пуст, студенты разбежались на вакации, и только старенький университетский служитель никак не может смириться с тем, что кабинет декана сделался жилищем его внука…
Следовало позавтракать. На тот случай у него припасены были хлеб и копчёная куриная нога; развернув тряпицу, в которой они хранились, Луар понял, что не голоден.
Нахмурившись, он долго вспоминал, когда в последний раз испытывал нечто похожее на голод или жажду; не вспомнил, обеспокоился и заставил себя поесть.
Утоление желаний доставляет удовольствие, думал он, вытирая руки о тряпицу. Худо, если желаний нет совсем. Ни тебе чревоугодия, ни тем более сладострастия — ничего не хочется, и даже жажда знаний притупилась. Он ест через силу и через силу читает — скоро придётся признать, что и живёт-то он через силу, по привычке, стыдясь прошлого и боясь будущего…
В серебряной чаше посреди кабинета стояла вода. Луар задумчиво сунул в неё руку; сколько же труда отняло это Зеркало Вод. Он обошёл пять источников с пятью баклажками, он два дня провёл в заклинаниях, он успел десять раз отчаяться и взять себя в руки, прежде чем поверхность воды потемнела и на ней проступили тени…
И тогда он что есть силы ударил по воде ладонью. Теперь чаша стоит бесполезная, и поверхность её слепа…
Луар в задумчивости подобрал с пола упавший белый листок и смастерил кораблик. Края бумаги должны идеально совпадать — иначе судёнышко получится кривобокое… Ох, как ругала его когда-то мать — бумага служит не для того, зачем ты испортил целый лист, больше никогда так не делай…
Почему он всё-таки разбил своё Зеркало? Страшно, или стыдно, или не на что смотреть?
Небо, как он хочет увидеть мать. И Танталь. И сестру. Ведь хочет же, истово хочет — почему разбил?!
Магические книги смотрели на него строгими внимательными корешками. Щерилось чучело крысы, закованное в цепи; весь кабинет глядел испытующе, как судья или экзаменатор.
Нечего пялиться, сказал Луар. Я думал, что магия поможет мне — фитюлюшки, как говаривала моя старая нянька. Фитюлюшки, зря надеялся, из меня такой же маг, как из этой крысы… То есть, конечно, зарабатывать на ярмарках я мог бы — запихнуть в чернильницу расплескавшиеся чернила… Изготовить зеркало в обыкновенной чашке, а потом маяться и мучиться, заранее боясь того, что оно мне покажет…
Ублюдок, укоризненно сказала крыса. Тебя не должно было быть… Ты занял место их сына — сына Эгерта и Тории, это был бы добрый мальчик, приносящий счастье… Ты выжил его с этого света, ты убил его тем только, что родился… На тебе печать, лапушка. Потому Танталь тебя прокляла. Потому даже твоя мать отреклась от тебя — а как ей поступать с убийцей собственного законного сына?! А Фагирра в земле. Фагирру так и похоронили — с клещами… И такие же клещи готовят тебе. Доберутся до тебя, лапушка, и правильно ведь доберутся, тот самый добрый дядя, что мастерил тебе кораблики, что носил тебя на плечах и учил владеть шпагой, и ты ещё звал его «папа»…