Преемник
Шрифт:
— Вот только то, что сейчас… Дурь это, Танталь. Глупость. Угар… Не путайся с ним. Не знаю, почему — но только ничего, кроме горя… этот парень… ты нужна мне в труппе!! — он вдруг разъярился, может быть, от того, что не находил подходящих слов. Выпустил мою руку; сурово вперился исподлобья: — Ты нужна…
Залпом осушил свой стакан. С грохотом поставил его на стол. Отвернулся.
Я молча смотрела, как сползают по стенкам опустевшего стакана одинокие кислые капельки.
С Флобастером трудно. У него собачий нюх. Вот только объяснить ничего мне, наверное, не удастся; почуял-то он мгновенно, но вот понимает по-своему.
— А я буду в труппе, — сказала я без выражения. — Не собираюсь… Никуда…
Он снова подался вперёд:
— Послушай… Будешь-не будешь… Без тебя не пропадём. Ты — пропадёшь.
Я не выдержала и фыркнула. Не то чтобы презрительно — но он тут же налился кровью:
— Соплячка… Ты… Да помнишь…
Он собирался меня попрекнуть. Хотел напомнить, из какой дыры меня вытащил и что впоследствии для меня сделал. Я всем ему обязана, и это правда, тут не поспоришь, тут нечего возразить. Он хотел пристыдить меня, ткнуть носом, размазать по столу — но осёкся. Замолчал; налил себе ещё вина и снова залпом выпил.
Уж лучше бы он стыдил и попрекал. Это его благородство лишило меня сил сопротивляться.
— Я люблю его, — пропищала я чуть слышно.
Он возвёл глаза к небу, вернее, к потолку. Для него «любовь» была всего лишь сюжетом трагедии… да и фарса тоже. И я его понимала, потому что всю сознательную жизнь преспокойно прожила с таким же точно убеждением.
— Ты же не дура, — сказал он на этот раз почти нежно.
— Я люблю его, — повторила я упрямо.
В глубине его глаз вспыхнули белые злые огонёчки.
А ведь он ревнует, подумала я с удивлением. Он предъявляет на меня права — тот, кто всегда был для меня единственным мужчиной, облачённым властью. Он не злоупотреблял ею — но он ею обладал, он и мною обладал — хозяин… Он же отец. Он же и любовник. Есть-таки основания для ревности.
Он понял ход моих мыслей. Беззвучно ругнулся; отвернулся к стене:
— Ты… Зря. Я хочу, как лучше.
— И что мне делать? — спросила я устало.
— Не-делать, — он вздохнул. — Не ходи к нему. Хватит.
— Не могу, — сказала я виновато. И тут же подскочила — он грохнул кулаком по столу:
— Дура! Таки дура, как все…
Я втянула голову в плечи:
— Он… скоро уедет. Я…
— Как знаешь, — бросил он сухо. Встал и вышел, расплатившись по дороге со служанкой.
Я проводила его взглядом. Широкая дверь закрылась за широкой спиной, и смотреть оказалось не на кого — но я всё смотрела, пока сзади не кашлянули деликатно:
— Любезная Танталь…
Я обернулась. Рядом стоял длинный, как зимняя ночь, черноволосый, с сизым подбородком Хаар — так его звали, заправилу в труппе конкурентов-южан.
От неожиданности я лишилась дара речи. Хаар смотрел неотрывно, как змея; служанка споро приняла со стола пустую посуду. Предводитель южан присел, изящно забросив ногу на ногу.
Он был не стар — пожалуй, даже молод; из-под ворота куртки пробивались щёгольские кружева рубашки, а на пальце посверкивало сдвоенное золотое кольцо — у них, на юге, это символ богатства.
— Поссорились? — ласково спросил Хаар. Его большой рот, натянутый, как верёвка, чуть-чуть приподнял чувственные уголки. — С чего бы это?
Он даже не считал нужным соврать что-нибудь, дабы объяснить свою нескромность; мне захотелось тут же и ляпнуть ему промеж глаз: тебе-то какое дело? Следил?
— Сколько он тебе платит, любезная? — длинный Хаар явно предпочитал короткие разговоры. — Маленькая бедная труппа — не лучшее место для расцветающего таланта, верно? Это всё равно, что юный цветок засушить в склянке с песком… А кругом ведь полно плодородной почвы.
Какие пышные цветистые обороты, подумала я и твёрдо решила сорвать на Хааре накопившуюся злость.
Будто прочитав мои мысли, он примирительно кивнул:
— Впрочем… Не сочти за обиду. Мне нету дела до ваших расчётов… Знай только, что я не глядя наброшу пяток монет серебром. Стоит лишь тебе захотеть. Ну, не захочешь — дело твоё…
И, разом отбросив сдержанность, он вдруг белозубо усмехнулся:
— Где меня искать, ты помнишь, наверное?
Он ушёл, изящно поклонившись; я тупо смотрела в закрывшуюся дверь, сбитая с толку, злая, растерянная — и польщённая тем не менее. Важный человек Хаар. Важный и знаменитый. Снизошёл-таки. Приятно.
Каварренское кладбище знаменито было старинной традицией — почти все памятники изображали усталых птиц, присевших на надгробие.
Эгерт постоял у могил отца и матери. Надгробие старого Солля увенчано было мощным, чуть сгорбленным под тяжестью лет орлом, а над могилой его жены опустил голову измученный аист. Эгерт долго стряхивал снег с каменных плит, с крыльев, с холодных мраморных спин.
Кладбище молчало под тонкой простынёй снега; Эгерт возвращался кругами, по много раз проходя мимо поникших каменных голубей, съёжившихся ласточек и той маленькой безвестной пичуги, что сидела, склонив голову над гранитными буквами — «Снова полечу»…
Раньше могила без памятника была на краю кладбища, в стороне. Теперь её со всех сторон окружали соседи — но изваяния здесь так и не поставили, и пустая гладкая плита со всех сторон окружена была жухлой травой, жёлтые сухие космы торчали из-под снега.
Эгерт остановился. Надпись на камне невозможно было прочитать, не счистив снежной корки — но Эгерт прекрасно помнил, что здесь написано. Нетрудно запомнить имя безвинно убитого тобой человека.
«Динар Дарран» — написано на камне. Его звали Динар, он был женихом юной Тории. Эгерт Солль убил его на дуэли — а потом жестоко искупил этот грех; Динар, может быть, простил своего убийцу и разрешил ему быть счастливым с Торией.