Представитель
Шрифт:
Под действием высокой температуры трещали камни, языки пламени высвечивали изломанный контур скал.
— Что это было? Что это было, я вас спрашиваю? — кричал Гвинет, в отчаянии выхватив пистолет и стреляя в воздух.
Скоро они подъехали к самому берегу, однако весь остров пылал, будто смоляная бочка, и не было такого места, где бы они могли взойти на него.
Майк вел джип вокруг острова, но повсюду был только бушующий огонь, пламя местами сползало языками на соляную корку, окрашиваясь красивыми синеватыми искрами.
Это был конец «барсуков», их последние бойцы заживо сгорали где-то там — в деревне. Горели дома, горели стойла вместе с лахманами, горели парники и колодцы — умирала сама память о смелых воинах, живших в соляной пустыне по своим собственным законам.
Злые языки пламени рвались в небо, а затем осыпались вниз непонятной вонючей копотью. Она покрывала все вокруг, припорашивая соль пепельным трауром.
Черные снежинки липли к смоченному слезами лицу Майка, но он упрямо правил в сторону Ларбени, надеясь вернуться назад еще до восхода солнца. Он спешил, и впереди его ожидала работа — много важной работы.
Глава 93
Разогревающий пластырь почти не действовал, и Карсон пожалел о пятидесяти кредитах, которые отдал за это патентованное средство.
Нога по-прежнему болела, Карсон сидел, отставив ее слегка в сторону, — так ему было легче, и боль не мешала оценить по достоинству новое блюдо — щупальца синего осьминога в томатно-чесночном сиропе.
Квартет на сцене играл что-то проникновенное, сидевшая за соседним столом блондинка не сводила с Карсона глаз, и вообще что-то в этом мире изменилось. Произошло что-то такое, что позволяло Карсону чувствовать себя на коне.
«Должно быть, я застудился во время этой стрельбы — ночь-то была холодная, — думал Карсон. — А может, это тривиальнейший простатит, этим делом сейчас никого не удивишь».
Еще он вспомнил, что два раза болел триппером, а это заболевание, как говорил его лечащий врач Ламмер, — прямой путь к ослаблению простаты.
Потом, очень некстати, припомнилась досадная неудача с дорогой проституткой в отеле. Она была хороша собой, однако ничего так и не получилось.
Впрочем, осьминожьи ножки были все же хороши. Они буквально таяли во рту и не мешали Карсону рисовать новые, далеко идущие планы.
Итак, переправка туков через долины полностью блокирована, а стало быть, теперь фермы останутся без денег. Гиптуккеры также останутся без средств к существованию, и это тоже было на руку Карсону, а точнее — компании.
Его боссы не уставали задавать множество вопросов, и, конечно, их интересовало, куда уходит столько денег. Суммы эти были не такие уж и большие, однако каждый из начальников опасался, как бы Карсон не украл больше, чем воровали они сами. Дело было в элементарной жадности.
Карсон жевал, глядя перед собой и раздумывая о том, как определить момент полной ликвидации местного бизнеса мальзивы, ведь когда-то же его миссия должна была закончиться.
Еще он извлек из глубины сознания приятную мысль, а точнее — туманные мечтания о Мэнди, которую собирался забрать с собой из этой клоаки в большой мир.
Что до Лозмара, то его Карсон намеревался отдать боевикам Маллинза. Они обожали стрелять в живых людей, особенно если знали, что в них-то никто стрелять не будет.
Блондинка за соседним столиком снова призывно посмотрела на Карсона, и он улыбнулся ей в ответ, знаками показывая, что занят, очень занят. Да и какой секс с больной ногой и недействующим пластырем.
Карсон положил в рот еще один кусочек нежнейшего привозного продукта и уже собрался посмаковать его изысканнейший вкус, когда вдруг увидел этого мальчишку-разбойника — живого и невредимого.
Впрочем, что же ему сделается? Ведь он оставался в городе и благополучно выжил. Он даже приоделся и щеголял в отлично сшитом костюмчике, лишь слегка стилизованном под грязную кожаную робу гиптуккеров. Однако пистолет у него за поясом выглядел вполне настоящим, и не было сомнений, что этот мерзавец успеет пустить его в ход намного раньше, чем за Карсона заступится кто-то из людей Маллинза.
«Как же его зовут?» — лихорадочно пытался вспомнить Карсон, кося по сторонам глазами, нет ли в зале кого-нибудь из его людей. Однако никого не было. Вокруг сновали только улыбчивые официанты, старые торговцы бакалеей и шлюхи, не знавшие сострадания и домогавшиеся легких денег.
Между тем мальчишка кивнул Карсону и сел за его столик.
— Ты… привет, — произнес Карсон. — Как дела, Майк, и вообще?
— Здравствуйте, мистер Карсон. Плохи дела…
— Да? — делано удивился Карсон. — А я слышал, что вы неплохо торгуете туками!
— Было дело, — кивнул Майк. — Но теперь все в прошлом. Мои товарищи погибли, и туков тоже больше некому перегонять.
— Что значит некому? Объясните, пожалуйста!
От обуявшего его страха Карсон играл совершенно безупречно и даже чувствовал в себе некое подлинное соболезнование, понимание скорби человека, потерявшего своих друзей.
«Наверное, банда была для него родным домом, а теперь он остался сиротой, бедняга…»
Карсон вздохнул и, сложив руки на столе, приготовился выслушать историю, исполненную драматического отчаяния.
— Говорите, — сказал он.
— Да что говорить? Солдаты сожгли мой остров, а «собаки» стали хозяевами долины. Теперь ни один тук через них не проскочит.
— Не проскочит, — согласно кивнул Карсон, и в его голосе прозвучало неприкрытое удовлетворение. Поняв, что проявил неосторожность, Карсон на всякий случай еще раз глубоко и скорбно вздохнул, а затем спросил: — Что будете кушать, дорогой мой? Я чувствую острую необходимость угостить вас — хоть этим я надеюсь приглушить вашу скорбь.