Чтение онлайн

– Попробуй пробить.

Оба замолчали: один пытался закрыть мозг от прослушивания, другой проникнуть за барьер защиты.

Лоб Мальгина заблестел от пота, а чудовищные мышцы Железовского напряглись так, что, казалось, лопнет кокос.

– Ну-ну, вы поосторожней, – забеспокоился Ромашин, до которого эхо схватки докатилось в виде всплесков шума. – Еще поломаете мне чего-нибудь ненароком, я не интрасенс, блоки ставить не могу.

– Годится, – сдался наконец математик. – А это сможешь?

Он сжал хрусталитовый стакан в кулаке, превратив его в тонкий беловатый стержень. Прежнюю форму стакан после этого не приобрел, хотя Ромашин знал, что по прочности и упругости хрусталит не уступает своему родственнику, знаменитому кевлару. Мальгин повторил его движение.

– А так?

Аристарх сел спиной к столику и вдруг сделал стремительный выпад рукой назад, по графину с коктейлем. Рука его не дошла до графина буквально миллиметр – графин даже не шевельнулся, хотя Клим наклонился, чтобы поймать его. Ромашин цокнул языком – оценил.

Мальгин развернул кресло, прикинул расстояние, скорость удара, путь руки по инерции после резкой остановки руки и… графин слетел со столика и врезался в стену. Снова «загрохотал камнепад» – смех Железовского.

– Малость не рассчитал.

Клим сконфузился. Математик назидательно поднял палец.

– Главное отличие интрасенса от нормального хомо не в физической силе, выносливости, скорости движений и так далее, а в точности дозировки мышечных усилий.

Теперь засмеялся Ромашин.

– Сколько еще в вас обоих детства. Ну ладно, Аристарху всего двадцать шесть лет, проявления мальчишества ему по возрасту положены, но тебе-то, Клим, уже тридцать четвертый.

Железовский порозовел, пряча за бесстрастностью недовольство собой, чувство вины и желание выглядеть человеком, внушающим уважение. Мальгин остался спокойным, не видя в своем поведении ничего особенного.

– Возраст – не гарантия опыта и мудрости. Недаром древняя пословица говорит: не спрашивай старого, спрашивай бывалого. Итак, что за проблемы перед нами?

– Шаламов, – сказал Ромашин, не отвечая на колкость хирурга; он тоже знал себе цену. – Вернее, его поиск. Время от времени он появляется на Земле, косвенные факты подтверждают это.

– Его подарки Купаве?

– Не только. Лютый видел у Горловины «глазастого» орилоунского фантома, которого потом наблюдали на Земле, а если помните, «глазастый» все время сопровождал Шаламова.

– Прямых доказательств этому нет.

– Их засекали вместе не один раз, это настораживает. Кстати, «глазастого» – безопасники дали ему имя «Аргус-2» – наблюдали и на Меркурии после образования «сферы Сабатини».

– Очень интересная штука, – пробасил Железовский. – Я имею в виду «сферу». Количество уровней смысла не поддается расчету, я пробовал. Видимо, это и в самом деле провал с бесконечным числом измерений, причем очень опасный.

– Из чего ты сделал этот вывод?

Аристарх молча ткнул пальцем в грудь, что означало: чувствую.

Ромашин некоторое время взвешивал его жест и слова, кивнул.

– Да, мне этот эйнсоф тоже не нравится. Дверца в иные миры, может, и открылась, но не для нас. Значит, надо искать новую. Что скажет математик?

Железовский, вырабатывающий привычку сидеть неподвижно, покачал головой, так, что вздулись бугры мышц у основания шеи. Он оставался единственным «непрозрачным» человеком для гипервидения Мальгина, то есть не делился на цветные фантомы спектра биополей, отражающего характер.

– Вход в систему орилоунского метро есть, но рассчитать его местоположение я не смог. Слишком много параметров надо анализировать. А точек соприкосновения нашей системы метро с орилоунской нет.

Ромашин не смог сдержать разочарования.

– Вы уверены, Аристарх? Ведь это приговор.

– Я не столь категоричен в выводах и продолжаю работать. Вы знаете, на что похожа сеть нашего метро? На космогонические построения каббалы: дворец с пятьюдесятью дверями, сорок из которых распахиваются на четыре стороны света и открываются одним ключом, девять ведут вверх и одна – неизвестно куда. По преданиям, вошедшие в нее не возвращались. Так вот у системы метро есть такая «дверь», математически я ее вычислил, но физически определить не могу. – Железовский поморщился, упрямо боднул лбом воздух. – Но найду!

Взгляд Ромашина говорил: дай бог нашему теляти… – но вслух он сказал бодро:

– Что ж, подождем. Вполне может случиться, что безопасники засекут Шаламова первыми, и наши приготовления окажутся ненужными.

Железовский вспыхнул, он понял смысл недосказанного, но Мальгин передал ему пси-импульсы: «Спокойнее», – и математик ничего не сказал, хотя и обиделся.

И в этот момент по-птичьи запел вызов: у Мальгина видео всегда щебетал голосами разных птиц; на этот раз это был щегол. Клим включил прием. Из развернувшегося виома на них смотрел невозмутимый Майкл Лондон, одетый в странный малахитовый балахон, по которому то и дело прокатывалась волна зеленого свечения.

– Салют, камрады. Времени у меня нет, поэтому обойдусь без предисловий. Не ищите Шаламова, это бесполезно. И даже опасно. Вам не удастся снять с души груз вины, Игнат, как вы надеетесь, а вам, Клим, не удастся его вылечить, как ни прискорбно.

Сидящие за столом переглянулись. У каждого мелькнула одна и та же мысль: откуда Майклу известно, что предмет их беседы – Шаламов? Но все они знали цену словам вообще, а Лондона – в особенности.

– А если мы попросим вылечить его… Вершителей? – спросил Мальгин тихо.