Чтение онлайн

Однако при виде отпечатавшейся на лице молодого человека силы воли и всех характерных признаков упорства, граничащего с упрямством, из чего президент заключил, что никакая материальная сила не способна отнять у незнакомца желанный пергамент, он подумал, что ему, обладающему исключительной ловкостью и умением тонко приспосабливаться к обстоятельствам, выгоднее применить к собеседнику хитрость, а не силу. Итак, он сдержал себя и (тем более что элегантный облик молодого человека, его тщательная, хотя и строгая манера одеваться заранее это оправдывали) пригласил гостя отужинать вместе со всеми, заметив, что хочет таким образом уделить его рассказу как можно больше времени.

Молодой человек вежливо поблагодарил, но от приглашения отказался. Тогда президент предложил ему хотя бы освежиться напитками, но молодой человек, поблагодарив, отказался и от этого.

— В таком случае, выскажитесь, сударь, — предложил Минар, — а поскольку вы отказались присоединиться к нам, то прошу у вас разрешения продолжать ужин, ибо, признаюсь откровенно, я умираю от голода.

— Ужинайте, сударь, — ответил молодой человек, — и желаю вам приятного аппетита! Вопрос, который я собираюсь вам задать, до такой степени важен, что есть необходимость, дабы обеспечить правильное взаимопонимание, задать вам ряд предварительных вопросов. Ужинайте, господин президент, я же буду задавать вопросы.

— Задавайте вопросы, сударь, а я буду ужинать, — согласился президент. И действительно, подав знак всей семье следовать его примеру, он принялся за ужин с аппетитом, полностью соответствовавшим намеченной им программе.

— Сударь, — медленно заговорил незнакомец посреди стука вилок и ножей, и тотчас же каждый постарался есть как можно тише, чтобы не пропустить ни единого слова из предстоящей беседы, — сударь, по моему акценту вы, должно быть, уже поняли, что я иностранец.

— Вот именно, — с полным ртом проговорил президент, — в вашем акценте есть, по-моему, что-то английское.

— Вы правы, сударь, ваша обычная проницательность не изменила вам и на этот раз. Я родился в Шотландии и жил бы там до сих пор, если бы одно событие — о нем здесь рассказывать нет нужды — не вынудило меня направиться во Францию. Один из моих соотечественников, страстный последователь Нокса…

— Английского еретика, не так ли, сударь? — прервал гостя Минар, наливая себе полный стакан бургундского.

— Моего горячо любимого учителя, — заметил неизвестный, склонив голову.

Господин Минар оглядел всех собравшихся, словно желая им сказать: «Слушайте, друзья мои, вы еще не то услышите!»

Роберт Стюарт продолжал:

— Один из моих соотечественников, страстный последователь Нокса, несколько дней назад оказался в одном доме, где и я по временам бываю; там говорили о вынесении смертного приговора советнику Анн Дюбуру.

Голос у молодого человека, когда он произносил эти слова, дрогнул, а лицо, и без того бледное, побелело еще больше.

Тем не менее, он продолжал, следя за тем, чтобы голос его не переменился так же, как переменилось лицо, и, чувствуя, как все взгляды обратились на него, произнес:

— Мой соотечественник, как только услышал одно лишь имя Анн Дюбура, на глазах у всех побледнел, как, возможно, сейчас побледнел я, и спросил у людей, рассказывавших о приговоре, возможно ли, чтобы парламент совершил столь явную несправедливость.

— Сударь, — воскликнул президент, чуть не поперхнувшийся при этих невероятных словах, — не забываете ли вы, что беседуете с членом парламента?

— Прошу прощения, сударь, — отвечал шотландец, — но мой соотечественник выразился именно так; правда, он разговаривал не с членом парламента, а с простым парламентским секретарем по имени Жюльен Френ, — тем, что был вчера убит. Жюльен Френ имел тогда неосторожность заявить моему соотечественнику:

«У меня в кармане имеется письмо монсеньера герцога де Гиза — письмо, в котором содержится требование, чтобы парламент от имени короля покончил с этим Анн Дюбуром и побыстрее отправил его на тот свет».

Услышав эти слова, мой соотечественник вздрогнул и из бледного превратился в мертвенно-синего; он встал, подошел к Жюльену Френу и стал всячески заклинать его не доставлять это письмо, убедительно доказывая, что если Анн Дюбуру будет вынесен смертный приговор, то часть вины за гибель советника ляжет и на него; но Жюльен Френ был неумолим.

Тогда мой соотечественник откланялся и стал поджидать секретаря на выходе из дома, и там, когда тот сделал несколько шагов, подошел к нему и сказал со всей возможной учтивостью, но исключительно твердо:

«Жюльен Френ, у тебя целая ночь на раздумье, но если завтра в этот же час ты или уже осуществишь свой умысел или от него не откажешься — ты умрешь!»

— О-о! — воскликнул президент.

— И точно так же, — предупредил шотландец, — умрут те, кто прямо или косвенно замешан в смерти Анн Дюбура.

Господин Минар вздрогнул: из этой фразы невозможно было уяснить, к кому относятся эти последние слова соотечественника шотландца: к Жюльену Френу или лично к нему, г-ну Минару.

— Да этот ваш соотечественник настоящий разбойник, сударь! — заявил он Роберту Стюарту, замечая, что семья ждет лишь его слова, чтобы выразить свое негодование.

— Настоящий разбойник! Презренный разбойник! — воскликнули все хором.

— Сударь, — снова заговорил молодой человек, не двигаясь с места, — я ведь шотландец и не понимаю весь смысл того слова, что вначале произнесли вы, а потом повторили вслед за вами ваши многоуважаемые родственники; итак, я продолжаю.

И, поклонившись семье, ответившей ему тоже поклоном, хотя и явно против воли, он стал рассказывать далее.

— Мой соотечественник вернулся домой, но, будучи не в силах сомкнуть глаз, поднялся и направился к дому Жюльена Френа.

Там он прогуливался всю ночь и все следующее утро; он оставался там до трех часов пополудни, не проглотив за это время ни крошки, поскольку его поддерживало данное Жюльену Френу слово, ибо, — продолжал шотландец, как бы давая развернутое пояснение, — мои соотечественники могут быть разбойниками, господин Минар, но у них есть такое свойство: раз давши слово, они держат его и никогда от него не отказываются.