Чтение онлайн

Из каждой поездки я привозил ворох деловых бумаг. И на сей раз задача состояла в следующем: систематизировать просьбы с мест, как говорится, запустить их в работу. На этот раз предстояло все выполнить за один день.

Поэтому с утра я попросил своего секретаря ни с кем не соединять меня по телефону, сказал, что принимать не могу, и сосредоточился на осмыслении тех вопросов, которые поставили перед ЦК в Белоруссии.

Вообще говоря, будучи членом Политбюро, я принимал много людей, в приемной у меня всегда был народ. В приемной работали секретари В.Г.Агапов, А.В.Старцев, весьма опытные и порядочные товарищи. Как положено, велась предварительная запись на прием, однако, если дело срочное или же человек приехал из области, из республики, я его принимал сразу — независимо от ранга и должности. Это было известно в ЦК всем. Но когда надо было обдумать тот или иной вопрос, подготовиться к выступлению, поработать над документами, я порою переключал телефоны на приемную и просил никого ко мне не пускать. Такие случаи диктовались только исключительными обстоятельствами.

Седьмого апреля 1989 года в силу вышеизложенных причин обстоятельства складывались именно так.

Мой кабинет в ЦК числился под № 2. О том, при каких обстоятельствах я «переселился» в этот кабинет, с которым у меня были связаны воспоминания сусловского периода, я рассказывал в другой главе. Здесь же замечу только, что кабинет был просторный, на пятом этаже, угловой, светлый, окнами на Старую площадь. Помимо письменного стола, в нем, конечно, был и продолговатый стол, за ним я всегда беседовал с посетителями. Между прочим, западные корреспонденты, которые у меня бывали, некоторые из них писали в своих материалах: «Я беседую с господином Лигачевым в его мрачном кабинете, в здании ЦК напротив КГБ…» Почему в мрачном? Ведь кабинет, повторяю, был светлым. Почему напротив КГБ? Ведь здание Комитета госбезопасности находится на почтенном отдалении. Видимо, некоторые журналисты таким приемом пытались, что называется, «создать атмосферу». А ради этого, по их понятиям, можно исказить реальную обстановку. В общем, кабинет считался удобным, довольно тихим, располагавшим к сосредоточенной работе. Углубившись в дела, я не заметил, как пролетели утренние часы. Но неожиданно открылась дверь, и вошел секретарь:

— Егор Кузьмич, звонит товарищ Чебриков. Он настоятельно просит, чтобы я соединил его с вами.

Чебриков в тот период уже стал членом Политбюро, секретарем ЦК КПСС, занимался административными органами и вопросами национальной политики. Виктор Михайлович — человек сдержанный, деликатный, и я сразу понял, что без крайней необходимости он не будет проявлять настойчивости. Видимо, она продиктована какими-то чрезвычайными обстоятельствами. Вдобавок здесь следует сказать, что в тот день, седьмого апреля 1989 года, Горбачев находился с визитом в Лондоне. Правда, общий отдел уже проинформировал, что прилет Генерального секретаря намечен на вечер. Но это лишь усилило мое беспокойство в связи со звонком Чебрикова: Генсек прилетает вечером, а Виктор Михайлович настаивает на безотлагательном разговоре. Значит, дело действительно особо важное и особо срочное.

Короче говоря, я попросил соединить меня с Чебриковым.

Поздоровавшись, Виктор Михайлович сразу перешел к делу:

— Складывается сложная обстановка в Грузии… — И вдруг предложил: —Егор Кузьмич, пожалуй, я лучше сейчас к вам зайду.

Ожидая Чебрикова. я вспоминал происшедшее в Грузии в ноябре 1988 года, когда только послание Горбачева и срочное прибытие в Тбилиси Шеварднадзе позволили избежать непредсказуемого развития событий. Очевидно, ситуация снова начинает выходить из-под контроля. Предположения мои подтвердились после первых же слов Чебрикова.

— Плохо у нас дело в Тбилиси, — начал Виктор Михайлович. — Разве вас не информировали?

— Я только вчера вечером прилетел из Белоруссии, совершенно не в курсе…

— События развиваются еще более остро, чем в ноябре и феврале. Идут непрерывные митинги, раздаются угрозы расправы с коммунистами, требуют выхода Грузии из состава СССР, подготовлено обращение к ООН о вводе войск.

— Чья это информация, Виктор Михайлович?

— Патиашвили [1]6 .

Я нахожусь с ним на постоянной телефонной связи. Михаил Сергеевич прилетает вечером, но Патиашвили утверждает, что обстановка накаляется с каждым часом. Надо собраться, обсудить создавшееся положение, выработать рекомендации, чтобы к прилету генерального из Англии было ясно, что делать. Прошу вас, Егор Кузьмич, созовите рабочее совещание.

Экстренные рабочие совещания членов Политбюро и секретарей ЦК по различным острым вопросам, выдвигаемым жизнью, — такова была практика работы высшего партийного руководства. Обычно такие совещания собирал сам Генсек либо тот, кому он поручал это сделать. А в отсутствие Генерального секретаря совещания проводил тот, кого «оставляют на хозяйстве». Такие совещания отличались от официальных заседаний Политбюро тем, что они не правомочны были принимать постановления, а лишь вырабатывали рекомендации, подлежащие потом утверждению.

Эта практика сложилась десятилетия назад. Но к весне 1989 года многое в этом порядке работы ЦК уже начало нарушаться. Улетая на встречу с Тэтчер, Горбачев, вопреки обыкновению, никому не оставил полномочий «заниматься хозяйством». Поэтому мне было совсем не с руки собирать и проводить совещание высшего партийного руководства в отсутствие Михаила Сергеевича, о чем я со всей откровенностью и сказал Чебрикову. Однако Виктор Михайлович настаивал:

— Я прошу вас, Егор Кузьмич. Ситуация требует немедленного обсуждения.

Я знал, что Чебриков — человек очень ответственный, опытный. Если уж он так напирает, значит, действительно надо. Но почему совещание должен проводить я? Снова хочу напомнить, что к тому времени в работе Центрального Комитета партии возникли определенные сложности, вызванные тем, что прекратились заседания Секретариата ЦК, я был отстранен Горбачевым от руководства им. Как это произошло, почему и к каким неприятным последствиям привело, рассказано в другой главе. Но дело в том, что раньше заседания Секретариата проводил я. Видимо, по традиции Чебриков и обратился ко мне с просьбой созвать рабочее совещание.

Однако, повторяю, без поручения Генерального секретаря мне этого делать не хотелось, чтобы избежать кривотолков. Существует этика служебных отношений, и я старался строго ее придерживаться, дабы не давать повода для провокационных слухов, которые муссировали «демократы», публично и широковещательно утверждавшие, будто в отсутствие Горбачева Лигачев, мол, готовит заговоры с целью переворота. В конце концов я занимался в тот период только вопросами аграрной политики, о происходящем в Тбилиси не был информирован, и у меня были веские основания отказаться от проведения совещания.

Но если отбросить личные соображения и взглянуть на дело с государственной точки зрения, то положение просматривалось иначе. Напоминаю, стоял апрель 1989 года. Заседания Секретариата ЦК КПСС, на которых можно было и нужно было обсуждать такой вопрос, давно отменены. Кроме того, нельзя не принять в расчет, что уже состоялись выборы народных депутатов СССР — выборы, прошедшие принципиально по-новому. А потому прежний Президиум Верховного Совета СССР практически исчерпал себя. Одновременно с этим оказалось «подвешенным» и правительство, которое вскоре должно было сложить полномочия.