Чтение онлайн

Он сел на край дивана, уставился в одну точку на стене. Мозг пытался одновременно переварить слишком много: лица, голоса, цифры, слова «вероятно погиб», «жива» и «отпуск».

— Готова выдать расширенный анализ обстановки, — тихо сказала Эйда.

— Давай, — выдохнул он. — Хуже уже всё равно не будет.

Перед глазами всплыл полупрозрачный блок данных.

«Фон по линии Белоярска: повышенный уровень радиации, — перечисляла она, сухо, как всегда. — Сектор признан зоной ограниченного пребывания, допускаются только специальные группы. Прогноз: подобных зон будет больше».

— Ты радуешься? — спросил он.

— Я не испытываю радости, — ответила она. — Но фиксирую, что условия среды меняются. Для меня это означает необходимость перестройки стратегий.

Новые строки вспыхнули рядом:

«Открыты дополнительные ветви адаптации:

— Радиационная устойчивость (пассивная): возможность функционирования при повышенном фоне без критических повреждений ДНК.

— Радиационная утилизация (активная): использование части энергии ионизирующего излучения для ускорения метаболизма и регенерации при контролируемых дозах.

— Полевая регенерация: ускоренное восстановление тканей в условиях комбинированных поражающих факторов».

— Радиация убивает людей, — глухо сказал он. — Ты предлагаешь мне в неё залезть, чтобы прокачаться?

— Я фиксирую, что радиация убивает неподготовленных, — поправила Эйда. — Твоя задача — стать подготовленным. Модуль адаптации усиливается на границе возможного. Чем жёстче среда, тем больше потенциал роста. Это не просьба залезть под удар. Это констатация: времена становятся тяжелее. Если ты останешься прежним, шансы выжить у тебя и у тех, кого ты будешь защищать, упадут.

Он стиснул зубы.

— Люди умирают, а ты считаешь проценты эффективности.

— Я считаю шансы, — спокойно ответила она. — И ищу конфигурацию, при которой ты не окажешься в следующем списке «вероятно погиб».

Фраза ударила точнее, чем любая пуля.

Он закрыл глаза, вдохнул, выдохнул.

— Ладно, — тихо сказал он. — Потом. Не сейчас.

— Принято, — ответила она. — Но имей в виду: процесс перестройки не мгновенный. Чем раньше начнёшь, тем лучше.

Он промолчал. Сейчас жалкие проценты вероятности выживания, графики и новые ветви казались чем-то далёким, почти неприличным — на фоне того, как рухнул целый город.

Но где-то глубоко, очень глубоко он понимал: Эйда права. Мир стал другим, и граница адаптации опять сдвинулась.

Вечером ему выдали отпускной лист.

Пара подписей, печать, сухая фраза в приказе: «предоставить отпуск в связи с семейными обстоятельствами». Листок толщиной с ноготь вдруг оказался тяжелее всего, что он сегодня держал в руках.

В казарме было непривычно тихо. Кто-то ушёл на дежурство, кто-то — на работы, кто-то — заперся в себе с бутылкой из тумбочки. У каждого были свои новости, свои списки, свои «вероятно».

Артём сел на нижнюю койку, положил отпускной лист на тумбочку, рядом кинул телефон. Потрескавшийся пластиковый корпус вдруг показался хрупче стекла.

— Связь с сестрой доступна, — напомнила Эйда. — Каналы перегружены, но окно стабилизации в ближайшие три минуты прогнозируется с высокой вероятностью.

— Прямо так? — усмехнулся он криво. — Даже окна для разговоров считаешь?

— Да, — спокойно ответила она. — Ты сам просил помогать, где могу.

Он взял телефон. Открыл список контактов. Имя «Марина» вдруг стало центром вселенной.

Пальцы дрогнули над экраном. В первый момент захотелось закрыть всё и отложить. Как будто, пока он не позвонит, где-то ещё существует вероятность, что это всё ошибка.

«Позвони», — сказала Эйда.

Не приказом, не холодным советом — скорее тихим, но настойчивым напоминанием.

Он коснулся строки.

Гудки потянулись один за другим. Длинные, тягучие. Каждый — как удар сердца.

Раз.

Два.

Три.

На четвёртом кто-то взял трубку.

— Алло… — голос сорвался на первом же слоге. — Алло?

Она.

Чуть хриплая, как будто простуженная или просто измотанная. Но живая.

— Марин, — сказал он.

Тишина на секунду повисла. Потом в ней что-то хрустнуло.

— Тёма, — выдохнула она. — Ты… ты живой.

— Вроде да, — попытался он улыбнуться, хотя она этого не видела. — Как видишь, пока не списали.

С той стороны послышался всхлип, быстро, судорожно подавленный.

— Я тебе писала, — проговорила она. — Несколько раз. Связь падала. Я думала… я думала, что если ты не отвечаешь, значит, там тоже… — она не договорила.

— У нас тут свои фейерверки были, — сказал он. — Но до нас не дотянули. Пока. Нам просто рассказывают, как красиво всё горит по карте.

Он помолчал.

— Мне сегодня сказали, — тихо добавил он. — Про Белоярск.

На другом конце связи тишина стала плотнее.

— Я видела, — сказала она после паузы. — Сначала по телевизору. Потом… — она судорожно вдохнула, — …потом тётя Нина написала. Что дома нет. Что их дома нет. А потом перестали отвечать вообще все, кто там был.

— По спискам… — он сглотнул, — …они — в «вероятно». Мама, папа, Егор.

— Значит… — голос сорвался, — …значит, их нет.

Он закрыл глаза. Слова, которые так боялся произнести, всё равно вырвались.

— Да, — сказал он. — Скорее всего, нет.

С той стороны послышался тихий звук — не совсем плач, не совсем всхлип, скорее то, как ломается человек, пытаясь остаться целым.

— Я… я всё время думаю, — заговорила она быстро, как будто слова спасали от этих звуков, — если бы я поехала домой на выходные, как собиралась, я была бы там. Вместе с ними. Или… или если бы ты не ушёл в армию, а остался, вы бы… — она сбилась.