Чтение онлайн

Но насладиться видом этих впечатляющих сисек мне не судьба, потому что приходится отвлечься на телефон.

Смотрю на экран.

Сбрасываю одеяло и, не говоря ни слова, выхожу на балкон — прямо в крепкий, влажный и удушливый лондонский смог.

Давно я не получал звонков со штрих-кодом родины.

Почему-то перед глазами снова лицо Монашки. Не той, которую видел в журнале несколько дней назад, а той, которую я целовал: испуганное, бледное, с болезненно искусанными губами.

«Пошла на хер из моей головы!» — мысленно ору на нее, отворачиваюсь и прикладываю телефон к уху.

— Слушаю.

— Роман Геллер? — спрашивает официальный мужской голос.

Давно меня никто не называл «паспортным» именем.

Почему я, баран, решил, что на том конце связи услышу ее голос?

— Это я, — плохо маскируя раздражение, отвечаю я.

— Меня зовут Виктор Ладыжин. Я — адвокат вашего отца. У меня есть распоряжения на случай, если с Маратом Игоревичем что-то случится.

— Он отбросил коньки? — Бля, эта новость сделала бы не только это утро, но и все следующие до конца моих дней.

— Ваш отец находится в коме. — Адвокат как будто и не замечает мой откровенный стеб. — Роман, вам необходимо приехать.

— А можно отделаться венком с траурной ленточкой?

— Марат Игоревич собирался сделать вас своим единственным законным наследником.

Я — единственный наследник?

Эти новости реально бьют под дых.

Прижимая телефон ухом к плечу, достаю из заначки пачку сигарет и зажигалку, прикуриваю, делаю пару глубоких затяжек и спрашиваю:

— Собирался? — нарочно делаю акцент на форме глагола.

— Роман, это не телефонный разговор. Вам необходимо приехать. Чем скорее — тем лучше. Или все состояние вашего отца попадет в руки женщины, которая не имеет на него права.

Попадет в руки…

Я затягиваюсь, задерживаю дым во рту, пока нёбо не начинает неметь и только потом выпускаю эту дрянь наружу. Вроде же пытаюсь завязать. Раз в месяц точно, а потом срываюсь: то на работу, то просто от не хер делать. Смотрю на тлеющий кончик сигареты и даю себе обещание больше это дерьмо не трогать.

— О какой женщине идет речь? — Мало ли, если за эти четыре года Монашка успела стать производителем крутой ювелирки, то почему бы Островскому не поехать кукушкой и не завещать все какой-то своей бывшей, а не вот этой умнице-красавице и собственной дочери?

Я стараюсь не думать о той девочке на фото в журнале.

Я стараюсь вообще не думать о Монашке как о ком-то живом, из плоти и крови.

Все эти проклятые годы я только то и делал, что пытался сделать из нее призрака. Потому что даже такой псих, как я, не захочет признать, что у него до сих пор дико встает на неодушевленное существо.

— Речь о жене вашего отца, Роман — Анфисе Островской.

— Разве после смерти мужа не она должна…

— Роман, вам необходимо приехать, — настаивает адвокат. — Есть вещи, о которых лучше не говорить по телефону. И я уже и так сильно превышаю свои полномочия.

— Угу, — бросаю угрюмо и прерываю разговор.

Пусть понимает как хочет.

Мне вообще плевать что там обо мне будут думать все эти «ноунеймы», потому что очень часто я становился свидетелем того, как люди, слишком замороченные мнением общественности, превращались в унылое говно.

Я хочу прожить эту жизнь как комета: ярко и красиво, чтобы, сука, сгореть в атмосфере.

Глядя на потемневший экран телефона, долго и задумчиво курю.

Не судьба бросить.

— Рэйн? — Ангелочек появляется в балконных дверях, не очень-то тщательно завёрнутая в одеяло. — Все хорошо, Дождик?

Я молчу. Жду, пока подойдет, заберет у меня сигарету и затянется, как в последний раз перед расстрелом. Хочет поцеловать меня, но я немного отстраняюсь.

— Ты знаешь что-то об Островском? — Она же помешана на социальных сетях, она там живет, словно ожившая куколка из «Симс» и в курсе всех скандалов, и сплетен.

Ангелочек складывает губы, из-за чего они становятся похожи на большой пельмень.

Нет, я не жалуюсь — у нее идеально «рабочие» губы, и минет ими — одно чертово нескончаемое удовольствие, но вот так, с такого ракурса, это выглядит херово.

— Он вроде… того, — говорит так, словно речь идет о каком-то старике, которому вроде как давно пора. — Ну, то есть, я слышала, что там какая-то мутная история, но я не в курсе подробностей. Это все тайна, покрытая мраком.

Я даю себя поцеловать и утащить в постель.

Ничего страшного не случится, если закажу билет через час.

— Боюсь, что этот счет уже не обслуживается, — с вежливой улыбкой говорит работница банка, разглядывая меня словно побирушку.

— Это невозможно, — продолжаю стоять на своем, и из последних сил стараюсь не поддаваться панике. — Пожалуйста, проверьте еще раз. Я ВИП-клиент вашего банка и буду благодарна, если вы пригласите мне главного менеджера.

— Конечно, — все так же «сладенько» улыбается девица, встает из-за стола и уходит куда-то в хитросплетения коридоров, оставляя меня под прицельной бомбежкой недовольных взглядов других клиентов, из которых за моей спиной уже образовалась приличная очередь.

На следующий день после того, как Марат попал в больницу, все мои карты заблокировали.

Я до сих пор не понимаю почему, и никто, ни единая живая душа не может сказать мне, что происходит.

Даже Диана, его помощница, с которой, как мне казалось, мы нашли по крайней мере видимое взаимопонимание, только пожимает плечами и говорит, как заведенная: «Я выполняю распоряжения».