Чтение онлайн

Сенокосили два дня кряду. Четыре зари без роздыху. Травы напластали пропасть, только суши, не зевай. Выбили и некоей, выволокли беременям и на чистое и растрясли под жарким солнцем. Запарило в пойме и на лесных лугах и в лощинах, запахло сладко и желанно. Первое сено уже остожили, ладно прибрали до зимы, и было уже на что оглядываться пречистопольцам, уходя потемну в село на ночлег.

В один из дней, на несколько часов оставив дела, проводили на кладбище умерших.

Вернувшись с кладбища, Григорий Михалищин вошел в дом, постоял в нем, вслушиваясь в тишину, и вышел, будто услышав в той тишине такое, чего невозможно было выдержать.

В сарае отыскал косу, осмотрел ее, оттер наждаком от рыжего налета ржавчины, отбил полотно, замочил в ручье рассохшееся косье и пошел к мужикам. Не вынесла его истерзанная душа одиночества в доме, разом опустевшем без Павлы, будто осеннее поле, зализанное холодными неприкаянными ветрами и дождями и, казалось, навсегда покинутое людьми.

На лугу встал вслед за Иваном Филатенковым и молча пошел за ним, и долго косил, не поднимая головы, пока пот не застлал глаза. Иван тоже молчал, только оглядывался время от времени, то ли старался не упускать дистанцию, то ли по другой какой причине.

Уже под вечер, затупив косы в последний раз, пречистопольцы кто пешком, кто на машинах и тракторах, кто на мотоциклах и велосипедах, словом, кто как вернулись в село и стали собираться у холма под Лебедем на сход.

Собирались долго, но зато уж пришли все. Даже столетние старики, о жизни которых и вовсе забыли, по такому случаю, какого в Пречистом Поле, кажись, век не бывало, ожили, сползли с печей и полатей, умыли закоростевшие лица, зачесали давно не чесанные бороды, надели пиджаки с Георгиевскими крестами и потускневшими советскими орденами и медалями и потихоньку, в сопровождении правнуков и другой родни, заколтыхали на луговину в центр села.

Народ прибывал и прибывал, подбивался к толпе, охватывая полукольцом холм под Лебедем.

Председатель сельсовета Степан Петрович Дорошенков разыскал электрика, что-то пошептал ему, и через несколько минут от ближайшего, шагов За сто, столба тот и двое солдат, кто именно, в загустевшей темноте уже не разобрать было, размотали катон белого, как лозовая заболонь, провода, перекинули его через звонницу, приладили патрон, и над площадью мигнул и вспыхнул, заколыхался размашисто яркий свет огромной, похожей на прожектор лампочки. Провод осторожно протянули назад, лампочка поднялась выше и зависла под самым колоколом. Люди поднимали головы, и теперь им казалось, что Лебедь увеличился в размерах, он занимал теперь все небо над белой, как печь, стеной звонницы.

Из сельсовета, тоже по распоряжению Дорошенкова, принесли стол, застелили его куском красной материи, и Степан Петрович, потирая загрубевшие от топорища и косья широкие ладони, с нетерпением ждал, когда народ наконец соберется и станут, по обыкновению, вначале покашливать, а потом требовать, чтобы начинали. Люди, между тем, все подходили и подходили. Кто пробирался через мерцающую папиросными огоньками толпу и садился впереди прямо на землю, кто приставал к миру сзади, кто сбоку. Солдаты смешались с сельчанами, родными и близкими, и сейчас их почти невозможно было различить. Только братья Степаненковы и Федор Зевюков стояли отдельно, поодаль, и, молча, терпеливо ждали, что будет, изредка беспокойно блестя глазами по сторонам. Свежая повязка на голове Карпа Степаненкова светилась, отражая свет лампочки, воздвигнутой на звонницу. Да и тех, увидел краем озабоченного глаза Дорошенков, вскоре увели под руки, втолкнули в людскую гущу.

Кто-то позвал Дорошенкова полушепотом, Степан Петрович оглянулся и увидел бухгалтера Семена Николаевича Глухоченкова.

— Петрович, тут вот что. Ты сейчас будешь собрание открывать. Так для начала, вроде как для справки, предоставь слово мне.

— А зачем тебе, Семен Николаевич, слово? — спросил предсовета и, памятуя о недавнем их разговоре в кабинете Кругова, попытался заглянуть в глаза Глухоченкову, но тот стоял спиной к лампочке, и Дорошенков ничего не разглядел, только глаза натрудил до слез.

— Как для чего? Деньги… Материалы все растащили. Все денег стоит. Склады вскрыли. Потом за все платить придется. Потом за все спросится. Что, думаешь, я не прав? И с тебя, между прочим, как с полномочного представителя советской власти, тоже спросят. А может, даже с тебя больше всех и спросят.

— Кто это спросит?

— Найдутся спрашиватели. Спрашиватели, будь спокоен, всегда найдутся. Э-э, тебе ли, Петрович, объяснять это. Ну кто мы такие есть? Исполнители Подручные. Мелкая сошка.

Над нами вон сколько инстанций стоит. И всем мы с тобою, Петрович, подотчетны. Так что спросят, и ого-го как еще спросят! Они, солдаты-то, гляжу, вроде присмирели немного. Ты только дай мне минуту-другую, я скажу, чтобы деньги собирали. Они ж сами понимают, что все денег стоит. Пускай не жмутся колхознички. Пускай чулки-то малость поразвяжут. Что им стоит? Миром-то? За тес там, за гвозди, за шифер. Ты, Петрович, не серчай на меня за прошлый разговор. Так что вот Так. Соберем денежки и оприходуем по всем правилам. В кассу колхозную внесем. Это ж справедливо будет, Петровича Во всех отношениях справедливо.

— Да так-то оно так, — засомневался Степан Петрович Дорошенков, — только не время вроде.

— Время, Петрович, время, — замахал руками Глухоченков. — В том-то и дело, что очень даже время. Упустим его, тогда поздно будет. Они ж сейчас, гляди, какие.

— Какие?

— Да такие, что… — Что?

— А что ты на меня опять петухом наскакиваешь? Ты успокойся, успокойся. Они сейчас такие, что за рублем не постоят. Они сейчас, тронь их за рукав, последнюю рубаху с себя потянут. У них сейчас другое на уме. А рубль — тьфу! Плохо, Петрович, народ, толпу, так сказать, чувствуешь. А тебе это надо, ой, надо тебе, Петрович, народ глубже видеть. Чтобы всю его, так сказать, натуру — как на ладони. Народ надо знать. Чувствовать, кто чем дышит. Чтобы управлять как следует. Ну, так что? Дашь мне слово?

— А где Кругов? — спросил без всякой связи Дорошенков, но бухгалтер почувствовал, что связь есть, и усмехнулся:

— Да тут он где-то. Только недавно видел. Хочешь в президиум пригласить?

— Нет. Президиума не будет.

— Не будет? Ну и правильно, что не будет. Очень верно ты решил. Поменьше бюрократии. Так как насчет слова мне? А, Петрович?

— Нет, Семен Николаевич, не время сейчас тебе об этом, о деньгах, разговор разговаривать.

— А я говорю, дай мне минуту, — Глухоченков схватил предсовета за рукав.