Праведник
Шрифт:
– Ты хорошо всё обдумал? – глянул пристально отец. – Тебя могут посадить в крепость, расстрелять – они же ненавидят дворян!
– Я всё обдумал – мы будем бороться здесь.
Воцарилось молчание…
Наталья Ильинична смотрела на сына затуманенными глазами, в которых спряталась и боль, и укор. Пётр и Аня поглядывали на брата с удивлением, восхищением и страхом одновременно. Прервав паузу, Иван Фёдорович решительно поднялся и, смахнув со щеки мокроту, твёрдо выговорил:
– Я уважаю твой выбор. Удачи тебе и храни тебя Господь…
Они обнялись. Наталья Ильинична простилась с сыном последней…
На следующий день, после недолгих сборов, семья отправилась в путь.
Дорога выдалась нелёгкой. Страна, разрушенная войной и революцией, была неуправляема. Власть на местах отсутствовала. По дорогам ездить было опасно из-за угроз нападений отрядов крестьянской вольницы и многочисленных банд голодных, озлобленных солдат, возвращающихся с войны.
После долгих мытарств, Норышкины всё же добрались до своей Петровки. Их встретили несколько десятков невзрачных, вросших в землю, дворов, окружённых плотной стеной леса. К концу осени 1918-го года, срубив дом на окраине, стали осваиваться на новом месте.
Деревня, удалённая от городов, затерянная среди лесов и болот, жила своей установившейся патриархальной жизнью. К Норышкиным, как к бывшим барам, отнеслись поначалу настороженно. Но потом, видя их глубокую набожность и удивительное трудолюбие, приняли, как равных.
Церкви в селе не было, и Иван Фёдорович организовал молельный дом в пристройке. Сюда по воскресеньям и церковным праздникам со временем стала собираться вся деревня: помолиться и послушать проповеди бывшего барина.
Ветры революционных войн, казалось, обходили деревеньку стороной. Приход советской власти, последующая коллективизация существенно не затронули деревенский быт. Из-за удалённости, новые власти наезжали редко.
Дети Норышкиных выросли и породнились с местными. Так ветвь дворянского рода неумолимо становилась крестьянской. Но неизменной оставалась в новых поколениях Вера, а заложенные в генах аристократичные черты нет-нет да проявлялись в их детях и внуках.
Вот в такой семье потоков дворян и родился Иов, названный именем страдающего праведника. Дедом его был Пётр. Он единственный (Аня умерла незамужней) сумел преодолеть все тяготы и обжиться. Довольно рано женился на дочери старосты села, Матрёне. Она и родила ему первенца Ивана, ставшего отцом Иова.
Мальчик рос необычным. Особенно это проявлялось в его повышенной, даже болезненной, религиозности. Он часто молился, а, научившись грамоте, перечитал, и не раз, все домашние книги.
Среди сверстников казался старше своих лет, удивляя начитанностью и серьёзностью, убеждённой честностью и правдивостью. Из-за этих качеств, мальчишки боялись с ним играть, так как Иов, глядя открыто в глаза взрослым, честно признавался в своих и чужих шалостях. Не боялся защищать слабых…
– Хлопцы, давайте устроим потеху! – предложил как-то вечером главный заводила сельской ребятни, не по годам рослый Прошка, сын заведующего сельмагом. Перед этим ребята – с ними был и Иов – долго играли в прятки. Наигравшись, они собрались в кружок возле высокого старого тополя, что рос на краю улицы, и обсуждали: чем бы заняться дальше.
Предложение Прошки вызвало живой интерес:
– Подкинем мышей тётке Фроське?
– Нет, давайте пугнём Аньку дохлой крысой! – посыпались предложения.
– Это уже было, – важно надулся Прошка и добавил шёпотом: – Тут недалече дом бабки Тоськи…
– Это та, которой за девяносто и живёт одна?
– Она самая. Бабка вечером выходит за двор посидеть на лавочке, семечками побаловать. Давайте подопрём дверь бревном и будем смотреть, как она выберется!
– Давайте! – возбуждённо поддержала ватага.
А Иов возмутился:
– Не пристало издеваться над немощным старым человеком, не по-божески это.
– А хворостиной меня вчерась била – это по-божески?! – напыжился Прошка и подошёл вплотную к Иову: – Вечно ты не как все.
– Хворостиной за дело получил: зачем в полисадник залез?
– Там же вишня рясная.
– Чужое брать – грех.
– Гуляй-ка ты без нас, – разозлился Прохор и оттолкнул мальчика.
Отстранившись от обидчика, Иов развернулся и пошёл прочь.
– Ну, айда! – удовлетворённо махнул Прошка.
Вскоре подперев дверь бабы бревном, валявшимся тут же, мальчишки спрятались за углом и стали наблюдать… Однако их ждало разочарование – из-за противоположного угла забора решительно вышел Иов и убрал подпорку! Глянув осуждающе на спрятавшихся ребят, он остался стоять у двери.
– Ах ты, гад! – рассвирепел Прошка и кинулся со сжатыми кулаками на бабкиного защитника.
Но, подбежав, посмотрел в синие глаза и задержался. Затем зло сплюнул и, развернувшись, окликнул ребят:
– Идёмте кататься на Федькиной коляске! Этого, правильного, с собой не берём.
– Ну и ладно, – обиженно надул губы Иов. – Зато я знаю новую библейскую притчу про Христа и вам не расскажу.
Последние слова остановили ребят, да и самого Прошку. Почесав затылок, он примирительно предложил:
– Ладно, давай… мириться.
Довольные такой развязкой, мальчишки весело подбежали к Иову и, взявшись за руки, вместе понеслись к заброшенному сараю. Здесь Иов обычно читал, но чаще рассказывал, самые разные истории, прочитанные не только в Библии.
Мама Лукерья и отец Иван, наблюдая за Иовом, порой не знали, радоваться им или огорчаться. Часто своими вопросами и рассуждениями он ставил в тупик:
– Мама, а почему вы с папой вчера вечером не помолились?… Почему ты сказала тёте Дарье, что у нас нет гвоздей – если они есть?… Господь создал всех равными, но одни живут богато, а другие – бедно, – засыпал вопросами мальчик.
Иван, присев на корточки перед сыном и взяв его за плечи, как мог, пояснял:
– Господь создал всех равными – ты прав. Но головы-то у людей разные, и сила, и здоровье. А, главное, верят по-разному: одни – больше, другие – меньше. Поэтому и живут неодинаково. А гвоздей у нас мало, да и самим нужны, – оправдывал он Лукерью. – Видишь, забор валиться – надо чинить. А молиться вечером нужно обязательно, несмотря на усталость.