Повольники
Шрифт:
Он наклонился к Нине, схватил ее под руки и приподнял. Та испуганно глянула ему в глаза и… сразу поняла все. Как змея, она вывернулась и упала на дно лодки, возле скамьи. Боков схватил ее поперек туловища и попытался поднять. А сам орал:
И далеко прочь бросает…Нина вцепилась как гвоздь в лавку, обвила руками и завизжала:
— Карау-ул!..
Песня здесь, на боковской лодке, сразу оборвалась. Орал только сам Боков. И на других лодках орали:
В набежавшую волну.— Караул!.. Спасите!.. — визжала Ниночка.
Боков рвал на ней платье, подвинул к борту, но Нина теперь вся белая на солнышке, голенькая, держалась за скамью крепко. Лодка качалась, готовая перевернуться.
— Боков! Гараська! Что ты делаешь? — закричали испуганные голоса.
— Боков, брось!
— Ха-ха-хо-хо…
— Товарищ Боков, бросьте!
— Караул!.. Родимые, спасите!
— Утоплю!..
Кто-то навалился на Бокова, пытался удержать его. Началась борьба. Боков схватил Нину за косу.
— Пусти. Прочь!..
— Боков, опомнись!..
— Прочь!
Раздался выстрел.
— Карау-ул!..
Лодки сгрудились. Кто-то ударил Бокова веслом по шее. Ниночка в разорванной рубашечке, в кружевных панталончиках и черных шелковых чулках начала прыгать из лодки в лодку. У ней на голой груди поблескивал золотой медальон, а пониже под грудью и на животе краснела свежая царапина. Боков прыгнул за ней.
— Бейте ее, суку. Топите!.. А-а-а…
Ниночка визжала, вся обезумевшая.
— Боков, брось. Чорт, брось!.. Что ты? Очумел?!
— Убью!..
Догадались оттолкнуть лодку, в которую прыгнула Ниночка. Боков прыгнул и упал в воду. Его выволокли на большую «атаманскую» лодку, мокрого, ругающегося. Ниночка уже ехала поспешно к городу, на маленькой лодке.
— Стой, куда? — орал Боков. — Убью!
Он хотел стрелять из револьвера, ему не дали.
— Всех к стенке!.. Я вам покажу. Прочь! А ты… нынче же тебя удушу… — грозил он вслед уплывающей лодке.
— Вы… Греби за ней. Греби!.. Ну… А-а, та-ак!..
А кто-то считал грехи Бокова. День за днем так вот и вел бухгалтерские записи.
— Реквизировал в свою пользу. Убил. Пьянствовал. Дрался…
А кто-то считал его грехи, считал. Считал и Ниночкины грехи. Где-то далеко, в столицах, в советах, думали, почему мужики бунтуют. Крестьянская власть, а мужики: «долой эту власть».
И вот додумались, и подул новый ветер.
Однажды вечером прибежал к Бокову взволнованный Любович. Согнулся, угодливый и вместе наглый.
— Товарищ Боков, вы слышали? К нам выехала ревтройка.
А Боков в этот день был пьян. И вчера был пьян. И в субботу.
— Не жжелаю! — проворчал он и отмахнулся рукой.
— Но вы понимаете? Это же дело серьезное. Как вы не боитесь?
Боков повернулся и пьяными глазами посверлил лицо Любовича.
— Кто-о? Я-а? Бояться? Гараська Боков?.. Ни чорта, ни бога, ни царей, ни комиссаров не боится. Всех к…
— Но поймите, тройка ведь едет, тройка.
— Тройка?.. К чорту тройку. Я сам целый десяток.
— Покаетесь вы, товарищ Боков, поздно будет.
Боков стал, как клюква.
— Ты кто тут такой? А? П'шел вон, сволочь… А то — счас к стенке!
Да, тройка приехала. Но и не тройка даже, а целый отряд, готовый к борьбе и завоеваниям.
Пришли в плигинский дом люди властные, с какими-то бумажками, которые действовали, как талисман. Один — в казинетовом пиджаке, в ситцевой рубашке с грязноватым воротом, с рыжей бороденкой — лез везде. Обошел весь дом — плигинский-то, все пятнадцать комнат, открыл дверцы буфета, где Ниночка хранила припасы на случай чего. В будуар к ней зашел. В будуар!.. Все вынесла спокойно Ниночка. Даже, когда в буфет заглянули. Но в будуар…
— Не смейте, не смейте. Не имеете право заходить сюда.
И ножкой капризно топнула.
— Гаря, да скажи им. Это безобразие.
А рыжебородый смотрел на нее с любопытством, как на зверька какого.
— Вы не имеете права. А вы кто такие?
А рыжебородый нахмурился, покрутил бороденку пальцами.
— Это заня-ятно, сударыня.
Так и сказал:
— Сударыня.
И два других — во фрэнчах, холодно, оба со светлыми глазами, кривили в улыбке губы.
И знаете, ведь залезли в Ниночкины сундуки, все вывернули, перебрали, и все сложили в ящик и опечатали.
Тут только Ниночка поняла, что случилось необыкновенное. Она беспомощно оглянулась на Бокова. А тот — хмурый, полупьяный с похмелья — глаза в пол — молчит. У Ниночки нервно задрожали губы. Она вдруг рассмеялась.
Судили их на другой день. В том же плигинском доме, в зале, где справляли немного месяцев назад свадьбу.
Боков и Ниночка сидели в углу, чуть в тени. А свидетели — все на свету. Делегатки с заводов, те самые, что пели «во лузях», разъезжая по городу в автомобилях. Служащие совета, бородатые мещане. Они боязливо смотрели в тень на Бокова, на Ниночку и говорили:
— Забрал, отнял, убил.
Боков сидел, будто к стулу прирос, смотрел на них злыми угрюмыми глазами, и губы шевелились в угрозе:
— А, предатели. Ну-ж, я вам.
Судьи же ровненько вели дело, спокойно выспрашивали, как Боков пировал, отнимал, убивал. И ни у кого доброго слова не нашлось о Бокове. Увидели все! не жизнь — угар.
Потом рыжебородый позвал:
— Товарищ Лунев.
Оба — и Ниночка и Боков — переглянулись.
— Вот идет наша защита.
Лунев вошел все такой же: лицо благообразное, борода расчесана, волосок к волоску. Но в пиджаке потрепанном, чтоб походить на товарищей вот этих, что сидят за столом. Он не взглянул ни на Бокова, ни на Ниночку. Просто заговорил: