Чтение онлайн

– Смысл ведь через свободу обретается, – сказал Васильев. – Хотя что они вам? Пустяк, мертвые души. А кто на самом деле мертв-то? Помещики богатство свое не земельными угодьями, а в душах мерят. А позаботиться об основе своего благосостоянии им ни милосердия, ни ума недостает.

– Что же, вы их до последней капли крови защищать будете? – полюбопытствовал Павел Петрович. – Овцы они по природе своей. Смотреть не надо, что они упираются и чего они хотят. В качестве высших созданий мы имеем право действовать в своих интересах, без сострадания.

– Овцы сделали Англию великой европейской державой, – заметил Васильев. – И ради пользы дела пренебрегать ничем не следует.

Тем временем Федор Кузьмич взял себя в руки и примиряюще заявил:

– Вы меня поймите, я не сторонник крепостного рабства. В долгосрочной перспективе. Но сейчас это невозможно, недопустимо, преждевременно. Немедленное освобождение крестьян грозит России величайшими социальными катаклизмами и кровавой смутой. Мы должны воспитать в нашем крестьянстве моральное чувство и долг перед нами, и лишь тогда стоит нам задуматься об их освобождении. А до той поры предпочитаю видеть их в качестве овец, нежели убийц. Радоваться должны, что мы с них шерсть стрижем, – могли бы и на шубы пустить.

– Из романовских овец шубы хорошо делать, – блеснул практической сметкой Николай Петрович.

– Вы, вероятно, знаете, что и в высших кругах власти есть персоны, нам симпатизирующие. Отмена крепостного права неминуема. Так что перемены будут. Да, они будут постепенными, продуманными, поэтапными. Но неуклонными и последовательными, – твердо заявил Васильев. – Мы будем действовать прагматично, последовательно и терпеливо и создадим новую Россию. Мы все преодолеем, и будущее будет принадлежать нам. А если кто – да хоть никем не правящие правители – нашей работе будет пытаться мешать…

– Знаете что? – Федор Кузьмич перебил Васильева, и его рука нарисовала в воздухе загогулину неопределенной формы и устрашающего вида. – А давайте на время прекратим наш спор. Опасным вольнодумцем вы себя уже отменно зарекомендовали. Спишем это на дорожную усталость. Мне сдается, что разговора у нас сегодня уже не получится. Я думаю, что разговор этот нам сейчас и не нужен. Вы ступайте, Николай Петрович, распорядитесь, чтобы нашего гостя покормили ужином. Вы ведь, Евгений, так и не ели с дороги? А вы, Павел Петрович, будьте любезны остаться. Есть у меня к вам дело весьма деликатного свойства.

Участники встречи стали расходиться. Васильев еще раз окинул взглядом комнату перед уходом и остановил взор на благородного происхождения старце. Его красивая голова на белом фоне стены выглядела как голова мертвеца… Да он и был мертвец.

Лакей Петр, как и обещал заботливый хозяин, ждал подле дверей в гостевую комнату. Завидев приближающегося Васильева, он принял подобострастный вид и зачем-то дернул себя за ухо, в котором поблескивала изумрудная сережка.

– Ждем-с! – доложил он. – Рад буду вашей милости услужить. Вы же относительно ужина? Так не извольте-с беспокоиться. Все будет в лучшем виде.

Лакей потер привычную тонкую шею.

– Извольтесь в апартаменты пройти, там-с и отужинаете.

Наскоро перекусив, Васильев обрел благостное расположение духа и вспомнил события минувшего дня. Он панибратски шлепнул Петра, побледневшего от проявления барской любви, по плечу.

– Скажи-ка мне, Петр, – вальяжно вымолвил молодой человек, – что тут за шайка бродит? Шапки ни перед кем не ломают.

Он, как мог, описал встреченных им мужиков, и слуга от возможности угодить барину расплылся в довольной улыбке:

– Да как не знать-с? Их в наших краях все знают. – Петр рад был выслужиться. – Трифон у них верховодит. Он у нас за героя.

Васильев кивнул, поощряя лакея продолжить рассказ.

– Везде был, и в сите, и в решете. Партизанил, когда француз пришел. А потом к регулярной армии прибился. Вроде сына полка у них был. Родителей у него не было, сиротой рос. Так он с ними до самого Парижа дошел. Посмотрел, значит, на их красивую жизнь, – Петр с завистью вздохнул, – через это и пострадал. Заболел Трифон там. Воль… Вервь… Не помню, барин. Он сказывал, да я забыл. И мужиков заразил. Теперь вот с себе подобными по округе, как вы изволили метко подметить-с, шляется. И внучка своего немого таскает с собой. У того мамка здесь в усадьбе померла по малокровию, а отца и не видел никто. Теперь вот вместе гуляют, а я с ними по барским поручениям сношаюсь. Люди они дикие, но если подсобить в чем требуется, да за хорошую плату. Хорошо их знаю…

Васильев жестом остановил монолог, а потом придал ему другое направление:

– И как тебе, Петр, новая служба?

– Интереснее стало, барин. От обязанностей прежних меня освободили, я же тюпюрь доверенное лицо. – Петр дернул непокорный вихор, сплюнул в ладонь и старательно пригладил и без того зализанную прическу. – Большие я у этой службы для себя вижу пэрспективы.

– И не в тягость? – поинтересовался Васильев.

– Тяжело не жрамши-с землю пахать, а такая служба… – Лакей снова подергал себя за ухо. – Сам бы себе завидовал, если б знал, что бывает такое.

– Вот и ступай пока. А завтра меня разбудишь к трапезе.

Васильев прилег, не раздеваясь, на кровать, но сон не шел ему. Он посидел немного в одиночестве, а затем резко поднялся и отправился искать Аркадия.

Народ в усадьбе еще не спал, видимо привыкший к барским ночным бдениям. Дворовые бегали по каким-то хозяйственным надобностям. Аркадий с крыльца наблюдал за ними, опершись на деревянные перила. Васильев стал рядом.

– Не думал я, Аркадий, что свидимся с тобой, – повторил он. – А видишь, как оно вышло…

– Да я и вовсе думал, что ты уж на том свете. А ты, значит, выкарабкался… – Аркадий обратил к нему свое бледное лицо. – Впрочем, Катерина Сергеевна давно приметила, что ты хищник. И хоть ты, Евгений, в европейское платье переоделся, да суть прежняя осталась.

– Занятная наблюдательность. – Васильев ухмыльнулся. – Как, кстати, Катерина Сергеевна поживает?

– Спит Катерина, что с ней станется. И ты знай, мы от нее в тайне все держим. Смотри, Евгений, не проговорись.

– Буду нем, как могила. А что же… – Васильев оборвал себя на полуслове.