Чтение онлайн

— Спит, — сказал Никифор, посмотрев на мсье Рамбо. — И во что это только он спит! Целый день готов спать. Мусье Рамбо. А мусье!

Я остановил Никифора.

— Не нужно, пускай спит.

— Да ведь сейчас домой приедем. Маменька увидит у него заспанное лицо: гневаться, пожалуй, будет, скажет, что никто не смотрел за вами...

Но я все-таки настоял, чтобы мсье Рамбо не потревожили. Мы переехали плотину, от соломы мягкую, как пуховик. Дорога пошла селом. Опять, по обыкновению, из изб торопливо выходили и выстраивались у дверей мужики, бабы и ребятишки и кланялись карсте.

Чтоб кому-нибудь отвечать на их поклоны, я пересел на переднее сиденье и кивал головой направо и налево.

Все Знаменское, я уже сказал, вытянуто в одну длинную улицу. На одном конце его плотина, вот которую мы сейчас переехали, а на другом — мост, переезжать который нам предстояло. Затем уж начиналась барская усадьба.

На этом мосту никогда пристяжных не отпрягали, из кареты не выходили, а проезжали его обыкновенно рысью; мост был отличный. Но на этот раз, въехав на мост, лошади пошли почему-то не только шагом, но еле-еле с ноги на ногу. Я высунулся в окошко, заглянул вперед и совершенно неожиданно с удивлением увидал совсем непонятную мне картину. Впереди нас, в ширину всего моста, шло целое общество каких-то дам в шляпках, в мантильях, с зонтиками, было между ними и несколько мужчин в пестреньких сюртучках и в соломенных шляпах с широкими полями — всего человек, я думаю, тридцать, если не больше. В это время в окошечко кареты, которое позади козел, оборачиваясь и нагибаясь ко мне, лакей Никифор, сидевший рядом с кучером, окликнул меня и сказал:

— Извольте посмотреть: генерал с актерками своими с прогулки идет. В окно извольте посмотреть! Только поосторожнее, не упадите! Мусье Рамбо!

— Не нужно, не буди его, Никифор, — сказал я, высовываясь в окошко и заглядывая вперед.

Все общество было шагах в сорока, в пятидесяти впереди нас. Мы ехали за ним, как едет обыкновенно экипаж за господами, которые вышли пройтись, погулять. Некоторые оборачивались на нас и посматривали. На самом уж конце моста все общество разделилось, остановилось и выстроилось вдоль, перил, очевидно чтобы дать дорогу нам проехать. Между молоденькими девушками или дамами, в боленьких кисейных платьицах, в соломенных шляпках с цветами, я, увидал знакомую уже мне фигуру Емельянинова. Он был теперь в светло-палевом летнем костюме, тоже в соломенной шляпе, и на шее его был повязан яркий, пестрый шелковый платок, концы которого висели большим небрежным узлом. Я сел на свое место, откинувшись в угол, и оттуда посматривал, Мсье Рамбо продолжал спать.

Когда карета совсем поравнялась с Емельяниновым, он что-то спросил у кучера — я это слышал, но не мог разобрать что, — стал смотреть в карету, увидал меня и, очень любезно улыбаясь и кивая мне, послал рукой поцелуй. Я снял мою матросскую фуражку — меня водили моряком — и раскланялся. Емельянинов опять что-то, я услыхал, сказал кучеру, и вслед за тем карета остановилась. Емельянинов шел к нам.

— Мсье Рамбо! Мсье Рамбо! — закричал я, расталкивая француза.

Но было уже поздно: Емельянинов стоял у самого окна.

— Вы куда это, молодой человек, домой возвращаетесь? — говорил он.

Я растерянно что-то отвечал ему, путал. Мсье Рамбо, наконец проснувшийся, со сна ничего не понимал, поправлял волосы, тер заспанное лицо и торопливо повторял:

— Что такое? Что такое? А?

— Успеете еще домой. Пойдемте ко мне чай пить! Вечер такой чудесный! Заходите, мой юный друг! Что я вам покажу! — продолжал Емельянинов.

Я не знал, что ему отвечать, смотрел на него, глупо улыбался. Но, я помню, мне ужасно хотелось зайти, посмотреть, что и как это там у него устроено.

— Пойдемте, мой юный друг! — опять повторил Емельянинов и сам отворил дверцу кареты.

Мсье Рамбо между тем совсем уже очнулся и что-то скоро начал говорить ему, то и дело называя его «вашим превосходительством ».

— Ничего! — отвечал Емельянинов. — Успеете. Скажете, что это моя вина, что это я настоял. Пойдемте!

Мсье Рамбо и я вышли из кареты.

— Поезжай на барский двор! — крикнул нашему кучеру Емельянинов.

Карета поехала, а мы с мсье Рамбо остались с Емельяниновым и его обществом.

— Ну, идемте! — сказал Емельянинов, и мы тронулись. — Вы от Михаила Дмитрича возвращаетесь? — спросил он.

— Мы у него прогостили две недели, — отвечал мсье Рамбо. — Теперь домой пора; ему заниматься надо.

— Ну, уж какие это занятия летом! Летом надо дышать воздухом, кататься, купаться. Занятия — на это есть осень, зима, — говорил Емельянинов. — Так ведь? Правду я говорю? — обратился он ко мне, обнимая меня за талию.

Я что-то отвечал, вроде «конечно», «да».

— Вы чаще приезжайте ко мне. Ведь это так близко! Два раза в неделю у меня театр, балет. У меня много картин, целая галерея, библиотека. У меня много хорошеньких барышень; за ними можно ухаживать. Вам который год?

— Четырнадцать, — проговорил я.

— А какой вы большой! — удивился он. — Я думал, вам лет пятнадцать по крайней мере. Ну, все равно. Вы любите хорошеньких? Ухаживать за ними любите? Вот посмотрите, какие миленькие. Александрин! Нити! Мари! Подойдите сюда, к нам, — сказал он, оборачиваясь назад.

Две-три девушки в беленьких платьицах приблизились, почтительно улыбаясь.

Я был, может быть, действительно и выше и мужественнее, чем обыкновенно бывают дети в этот возраст; но наивен, неловок и застенчив я был до последней степени. Я растерялся, покраснел и не знал, что мне говорить, куда смотреть. Емельянинов же, оставив меня с девушками, пошел вперед с мсье Рамбо, о чем-то его расспрашивая или рассказывая ему. Девушки шли около меня и задавали мне вопросы, люблю ли я гулять, кататься, собирать цветы, люблю ли я музыку, театр.

Я отвечал: «да», «нет».

— А в жмурки вы любите играть?

— Да, — сказал я.

— Вот ужо, после чая, будем играть, — сказала одна из них. — Я вам завяжу глаза крепко-крепко...

— И вы будете нас ловить, — продолжала другая.

Я что-то им отвечал.

— Это ваш гувернер? — спросила меня одна из них.

— Да.

— Француз?

— Да.

— Какой красивый! Катя, помнишь? — уж обращаясь к своей подруге, тихонько хихикая и шепотом почти, сказала она. — Помнишь мсье Ришара в Москве? Я сперва подумала, что это он. Я даже испугалась, когда увидала...

И потом, снова обращаясь ко мне, сказала:

— У нас весело; вы почаще приезжайте к нам.

Мы подошли к саду. Ожидавший нас садовник отворил решетчатые ворота, и мы начали входить в прохладную, густую тень лип, кленов, берез. Вдали, на концах аллей, сквозь зелень белели павильоны, храмы, беседки и самый дом с огромным балконом и множеством толстых белых колонн. Дорожки были усыпаны свежим красным песком. Кое-где стояли зеленые скамейки и белые, правильнее серые, потрескавшиеся и потемневшие от времени статуи и бюсты. Мы шли, направляясь к дому. Перед домом расстилался большой газон, посреди него клумба с цветами и в ней статуя нагой женщины.