Потерявшая сердце
Шрифт:
— Он и на том свете не образумится! — истерично крикнула Зинаида. — Гори он в аду синим пламенем, вот ему от меня поминанье!
Над ее головой пронесся зловещий ропот, похожий на шелест сухих листьев.
— Ты ему не судья, — прошептал отец Иоил, подавленный до того, что почти лишился голоса. — Никому из нас не дано право судить ближнего…
— Надоели вы со своими проповедями! — дерзко бросила она священнику и, обведя взглядом сдвинувшихся вокруг могилы братьев, бестрепетно добавила: — Всех вас ненавижу с вашими тайнами! С вашими глупыми законами, которые мешают жить, дышать!
Отец Иоил от изумления приоткрыл рот. Братья оцепенели. Хавронья часто моргала и морщилась, будто ей под нос сунули что-то едкое.
— Не желаю больше оставаться в общине, — твердо заявила вдова. — Завтра же приму лютеранство.
— Это Кребс ее в свою веру обратил! — крикнул один из братьев.
— Он и мужа отравить надоумил! — поддержал второй.
— Она нас всех подведет, — испугался третий, — донесет в полицию…
— Да что мы смотрим на нее? — возмутился четвертый. — Придушить змею — и дело с концом!
Братья тут же подхватили:
— Туда ей и дорога!
— И здесь же схороним, рядом с муженьком…
Они стали обступать Зинаиду. Хавронья вскрикнула и, по своему обычаю лишившись чувств, рухнула в сугроб, на соседнюю могилу. Отец Иоил преградил братьям путь, заслоняя собой вдову.
— Стойте! — закричал он не своим голосом. — Я не допущу смертоубийства! Оглянитесь, здесь лежат ваши предки! Хотите осквернить их могилы?!
Но его не слушали и молча теснили прочь. К горлу Зинаиды уже тянулись чьи-то руки, но вдруг все разом зашумели и отшатнулись. В руках у вдовы неведомо откуда появился длинный, хорошо заточенный нож.
— Кто полезет, распорю брюхо! — процедила она сквозь зубы с решимостью, не позволяющей усомниться в серьезности ее намерений. Глаза женщины сверкали страшнее ножа, она озиралась вокруг с дикой одержимостью кошки, которую окружили рычащие псы.
— Ну ее к лешему! — махнул рукой один из братьев, не переставая пятиться.
— Пусть живет, как знает, — осмотрительно рассудил второй, уже ступая на тропу, ведущую с кладбища.
— Такая стерва и вправду зарежет, — пробормотал третий и побежал за братьями трусцой.
Четвертый ничего не сказал, а только плюнул и перекрестился. Вскоре все покинули кладбище, только отец Иоил стоял как вкопанный. Зинаида же, не обращая на него внимания, аккуратно завернула нож в тряпицу и сунула его себе в валенок за голенище. Потом, нагнувшись над Хавроньей, принялась растирать снегом ее бледные щеки, приводя девку в чувство и приговаривая:
— Эй, дуреха, тебя-то никто не собирался душить! Кому ты нужна, раскрасавица эдакая!
Хавронья и в самом деле не блистала красотой, особенно ее уродовали огромные передние зубы, из-за которых рот всегда был немного приоткрыт. Очнувшись, она захлопала глазами, а увидев свою хозяйку живой и невредимой, на радостях расплакалась, тонко, по-мышиному попискивая. Над болотом пронесся смех молодой вдовы, да такой звонкий, что братья, заслышав его, дружно перекрестились.
Отец Иоил вздрогнул, будто проснувшись, и побрел вслед за своей струсившей паствой.
Зинаида действительно приняла лютеранство и даже перекрестила свою безвольную прислужницу Хавронью. Старый немец Пауль Кребс, к чьим советам женщина внимательно прислушивалась и чье мнение ценила, сказал ей как-то, поправляя на горбатом носу очки и щуря умные глаза:
— А почему бы вам, фрау Зинаида, не сделать еще одну перемену, и не избавиться от всех этих замков, молотков и прочей ерунды?
— Как же так? — насторожилась практичная Зинаида. — К чему? До сих пор лавка меня кормила, а вырученные за нее деньги могут и пропасть…
— Я и не предлагаю продать лавку, — тонко улыбнулся хитрый немец. — Я предлагаю только поменять товар. Скажем, вместо гвоздей и ваксы торговать курительными трубками и сигарами, табаком разных сортов?
Вдова брезгливо поморщилась. Кое-кто из посетителей ее лавки иногда понюхивал табак, и Зинаиду всегда мутило от этого запаха. А уж курильщиков она на дух не переносила. Впрочем, курить на улицах и в общественных местах строжайше запрещалось, да и курили-то в Петербурге в основном немцы.
— Вы мне предлагаете открыть немецкую лавку? — с сомнением произнесла молодая вдова.
— Ошибаетесь, фрау Зинаида. Сильно ошибаетесь. Нынче многие из ваших соплеменников, побывав за границей, пристрастились к курению, и год от года их число будет только множиться. Увидите, — подмигнул прозорливый Кребс, — лавка принесет немалую выгоду.
Зинаида серьезно задумалась над словами аптекаря. Кстати она вспомнила, что у ее бывших братьев-раскольников курение и нюханье табака считалось страшным грехом. «А почему бы мне на самом деле не открыть табачную лавку?» — спросила она свое отражение в зеркале и с наслаждением представила маленькие глазки отца Иоила, вылезающие от возмущения из орбит.
К Великому посту на бывшей скобяной лавке Евсевия Толмачева появилась новая вывеска, и, конечно же, первыми посетителями табачницы стали местные, василеостровские немцы. «Зер гут, фрау Зинаида!» — восторженно подняв большой палец вверх, оценивали они перемену обстановки и товара. Старообрядцы обходили лавку стороной, а завидев издали расфранченную по немецкой моде Зинаиду, плевались, крестились и шептали проклятия «змее».
В день открытия новой лавки не преминул явиться в дом вдовы и квартальный надзиратель Терентий Лукич. Он еще не был посвящен в последние подробности ее жизни и прямо с порога начал, вытирая платком мокрые от пота бакенбарды и обмахиваясь треуголкой, как веером:
— Нет, не тот нынче пошел раскольник. Мелкого пошибу человеки. То ли дело прежде: протопоп Аввакум Петрович, боярыня Феодосия Прокопьевна Морозова — энто ж были мученики, богоборцы… Хотя и не сочувствую им вполне, а за силу духа уважаю…
— Что вам нужно? — перебила его Зинаида, не выказав при этом ни капли былого почтения.
— И сколько же вам желательно, Терентий Лукич? — с неприятной усмешкой спросила вдова.
— Ну, скажем, двадцати рублёв в месяц хватило бы…
— А если я даже копейки не заплачу? — прищурив глаз со слезой-родинкой, осведомилась Зинаида.