Чтение онлайн

Исход военных действий; и теперь

Два жребия Всевышний положил

На чаши: отступленье — на одну,

Сраженье — на другую. Взмыла вмиг

Она до коромысла. Знак такой

Увидев, Гавриил сказал Врагу:

"— Мою ты знаешь силу, я — твою.

Не наши обе, нам лишь вручены.

Безумие — оружием бряцать,

Когда твоим ты властен совершить

Не более того, что Бог попустит,

Равно как я — моим; хоть я вдвойне

Сильней и в прах могу тебя втоптать.

Взгляни наверх, прочти твою судьбу

В небесном знаменье, где взвешен ты.

Узнай, насколько лёгок ты и слаб

В противоборстве!" Враг возвёл глаза,

Свою увидел чашу, что взвилась

Высоко, и с роптаньем отступил,

И все ночные тени вместе с ним.

КНИГА ПЯТАЯ

Утро приближается. Ева рассказывает Адаму свой тревожный сон; огорчённый Адам утешает её. Они приступают к повседневным трудам. Утренний гимн у входа в кущу. Бог, предупреждая возможные в будущем попытки оправдания со стороны Человека, посылает Архангела Рафаила, дабы утвердить Адама в повиновении, поведать ему о свободе воли и уведомить о близости Врага, рассказать, кто он, каковы его цели, а также о прочих предметах, о которых следует знать Адаму. Рафаил нисходит в Рай; его прибытие, замеченное Адамом, сидящим у кущи. Адам встречает Рафаила, приглашает его в своё жильё, угощает лучшими райскими плодами, собранными Евой. Беседа за трапезой. Рафаил, исполняя поручение, напоминает Адаму о его блаженстве в Раю и о злобе Врага. По просьбе Адама объясняя ему, кто таков его Враг, он начинает рассказ от Первого мятежа на Небесах, о том, как Сатана увлёк свои легионы на Север, там возмутил их и обольстил всех, кроме Серафима Абдиила. Последний пытается убедить Сатану отречься от своих замыслов, но, не преуспев в этом, покидает стан мятежников.

Уже скользя на розовых стопах,

С востока утро близилось, на дол

Заморские роняя жемчуга,

Когда Адам восстал в обычный срок

От сна воздушно-лёгкого; вкушал

Он пищу только чистую, и в нем

Кровь чистая текла, а потому

И сон его от лепета листвы

И плеска ручейков, от песни птах

Рассветной, меж ветвей, от опахала

Аврорина, — развеивался вмиг.

С тем большим изумленьем он узрел,

Что, кудри в беспорядке разметав,

В тревожном сне, с пылающим лицом,

Не пробудилась Ева. К ней склонясь,

Полупривстав, на локоть опершись,

Наш Праотец любовно созерцал

Очаровательную красоту

Жены прельстительной равно во сне

И наяву; он, Евиной руки

Едва коснувшись, ласково шепнул,

Умильного дыхания нежней,

Которым Флору обдаёт Зефир:

"— Прекраснейшая, лучшая моя,

Найденная! Последний, лучший дар

Небес! Неиссякаемый родник

Всє новых нег! Проснись! Уже рассвет

В сверканье; освежённые поля

Зовут. Мы тратим дивный час, когда

Могли б следить, как нежные взошли

Растения, как роща расцвела

Лимонная, как мирра и тростник

Целительный сочатся, как Природа

Пестреет вновь, как, прилепясь к цветку,

Пчела сосёт пахучий, сладкий сок!"

Так он шептал; она же обняла

Его, промолвив с ужасом в глазах:

"— Единственно в тебе заключены

Стремленья все мои; единый ты

Моё блаженство, слава и покой.

Отрадно видеть вновь твоё лицо

И возвращенье утра! Нынче ночью

(Подобной не знавала я досель),

В виденье сонном, — если это сон,-

Ни ты мне не явился, ни труды

Вчерашние, ни замыслы работ

Сегодняшных. Обида и тоска,

Которых я до этой ночи злой

Не ведала, тревожили меня;

И мнилось: кто-то ласково шептал

Мне на ухо; я думала сперва,

Что это голос твой. Он говорил:

"— Зачем ты, Ева, спишь? Царит пора

Волшебная прохлады и молчанья,

Лишь сладостные трели певуна

Бессонного, ночного, в тишине,

Любовью вдохновлённые, звучат.

Владычит нолнолунье; мягкий свет

Обличье призрачное придаёт

Всему, но тщетно: этого никто

Не видит. Недреманные глаза

Небес отверсты; чем же любоваться,

Как не одной тобой, они хотят,

Природы утешеньем? Целый мир,

Обворожённый прелестью твоей,

Глядит не наглядится на тебя!"

Восстала я на этот зов, но ты

Отсутствовал; на поиски решась,

Одна я долго разными брела

Тропинками и очутилась вдруг

У Древа запрещённого познанья.

Оно прекраснее, чем наяву,

Казалось. Я смотрела на него,

Дивясь, и вижу: рядом с ним стоит

Крылатый некто, жителям Небес

Подобный, нам являвшимся не раз;

Амврозия сочилась, как роса,

С его кудрей; на Древо он глядел

И говорил: "— О дивное растенье,

Плодами отягчённое! Ужель

Никем не будешь ты облегчено

И не вкусят ни Бог, ни Человек

От сладости твоей? Ужель познанье

Столь гнусно? Кто усладу запретить

Способен? Только Зависть. Налагай

Запрет — кто хочет; я не отступлюсь

От благ твоих; иначе бы зачем

Ты здесь росло!" — Сказав, он плод сорвал

Бесстрашно и вкусил. От наглых слов

И наглого поступка обмерла

В испуге я, но он вскричал: "— О плод

Волшебный, сладостный сам по себе,

Но сорванный, запрету вопреки,

Вдвойне сладчайший! Возбранённый здесь,

Ты, верно, предназначен для богов,

Но мог бы и людей обожествить.

А почему богами им не стать?

Чем благо уделяется щедрей,

Тем больше множится. Не бедняком

Дающий будет, но себе хвалу

Стяжает вящую. Так подойди,

Сияющее ангельской красой

Блаженное созданье! Причастись

И ты со мной! Счастливая теперь,

Ты можешь быть счастливей во сто крат,

Хоть не прибавишь новых совершенств,

Вкуси! В кругу богов — богиней стань,