Потерянный экипаж
Шрифт:
Бунцев неожиданно толкнул Телкина и почему-то по-немецки закричал в самое ухо:
— Нихт шлафен! — и голос у него был не бунцевский, а чужой, совсем чужой.
— Саш… — бормотнул Телкин. — Брось… Ну!..
Его снова встряхнули, на этот раз штурман пришел в себя и невольно привстал: самолет уже мчался по взлетной дорожке…
Кто-то рванул Телкина вниз, на сиденье, и он окончательно проснулся, и опять увидел пилотку шофера и фуражку лейтенанта Миниха, и понял, что впереди не взлетная дорожка, а проклятое, неизвестно куда ведущее шоссе.
Но спать хотелось неудержимо, спать хотелось сильней всего на свете, и спать даже надо было, так как немцы не хотели, чтобы штурман спал. Они почему-то этого не хотели, им надо было, чтобы он не спал, и Телкин поднял голову, широко раскрыв глаза, откинулся на кожаную мягкую спинку заднего сиденья «хорха» и все-таки заснул. Заснул, обманув гадов, заснул с открытыми, ничего не видящими глазами.
Немцы поглядывали на лейтенанта, ничего не подозревая. Так промчались пять, десять, пятнадцать минут. Лишь тогда, заподозрив неладное, эсэсовец грубо двинул Телкина плечом в грудь, и штурман, проснувшись, медленно повернул к офицеру хмурое лицо.
— Нихт шлафен! — сказал фашист.
Телкин только бровями повел. Несколько минут сна освежили. Голова стала ясней, шею уже не ломило, как прежде, и веки освободились от налитого в них свинца.
Машина замедлила ход. Лейтенант Миних вертел головой, словно приглядывался к местности. Он показал шоферу рукой направо. «Хорх» проехал еще метров двести, притормозил и свернул с шоссе на грунтовую дорогу.
Телкин слышал: высокий грузовик идет следом за ними.
«Хорх» переваливался в колеях, по левому борту царапнули ветки не то деревьев, не то кустарников. В тусклом свете подфарников перед машиной качалась глинистая, с травой на проезжей части дорога. Дорога свернула влево, словно огибая холм, потом опять вправо, огибая другой холм, пошла под уклон, на «хорх» наплывали, сближаясь, глинистые, поросшие кустами откосы оврага, потом дорога резко свернула налево, и откосы оврага раздвинулись, пропали, а лейтенант Миних поднял руку и четко приказал:
— Стоп!
«Хорх» остановился. Сидевший рядом с Телкиным эсэсовец выскочил из машины, что-то закричал шоферу грузовика. Грузовик медленно объехал легковую машину, протащился метров двадцать и тоже остановился.
— Можно выходить! — обернулся к Телкину, скаля лошадиные зубы, лейтенант Миних. — Пикник начинался! Пожалуйста!
Охранники, высыпавшие из высокого фургона, делали свое дело без лишней суеты и торопливости, как опытные и уверенные мастера.
Двое вытащили лопаты и кирки, отнесли шагов на пятнадцать от грузовика, прикинули на глаз расстояние, отнесли инструмент еще шагов на пять. Трое других тем временем, повозившись в фургоне, стали выводить оттуда людей. Какую-то рослую девушку и двух мужчин они вытолкали, а затем сбросили на землю два тела. Рослая девушка закричала. «Убийцы проклятые!» — услышал Телкин.
Мужчин прикладами автоматов заставили подойти к выкинутым из фургона телам. Выполняя приказ эсэсовца, они нагнулись, подняли одно — из тел, отнесли к тому месту, где лежали лопаты и кирки, потом вернулись за вторым.
— Мерзавцы! Подлые убийцы! Мерзавцы! — крикнула фашистам рослая девушка, разгибая спину. — Все равно не спасетесь! Все равно!
«Наша! Наша! — с отчаянием думал Телкин, глядя на девушку. — Их привезли на расстрел! Немцы хотят, чтобы я… Вот чего, гады, хотят! Вот зачем!.. Ух, гады, сволочи! Гады!»
Эсэсовец отдал новую команду, водитель грузовика залез в кабину, развернул фургон радиатором к привезенным на казнь, включил фары. Свет ослепил обреченных, они невольно подняли руки, заслоняясь от ярких потоков его.
— Зо! — крикнул Миних. — Вундершон!
Он все суетился где-то сбоку, забегал с разных сторон, словно выбирал место, откуда лучше будет смотреть.
Эсэсовец приказал водителю потушить фары. Фары погасли. Теперь у грузовика горели только подфарники. Но пока свет бил прямо в заключенных, Телкин успел разглядеть их: статную русоволосую девушку в рваном полосатом одеянии, сутулого седоволосого мужчину в рыжем пиджаке и невысокого, видимо, тоже пожилого человека с темными усами.
«Наши, наши! — думал Телкин. — Ведь наши!..»
Охранники приблизились к своим жертвам, сунули им в руки лопаты, указали, где копать. Какое-то замешательство возникло там, но спины охранников загораживали место казни, и штурман не мог разобрать, что произошло. Громкая немецкая брань заглушила протестующие голоса, потом все смолкло, и Телкин различил стук лопат, вынимавших землю.
«Копают… Сами себе… — с ужасом и тоской понял Телкин. — Сами себе…»
Можно было, конечно, броситься на эсэсовца, распоряжавшегося казнью, сбить его.
«Они же хотят, чтобы я стрелял! — лихорадочно думал Телкин. — Они дадут мне оружие!.. Надо ждать, пока дадут оружие!.. Только бы дали оружие!..»
К штурману приблизился Миних, потрепал лейтенанта по плечу, засмеялся.
— Пикник! На пикнике можно пить! Хотишь?
Он протягивал штурману флягу. От самого Миниха уже попахивало.
Телкин брезгливо отдернул голову. Пить после такого дерьма!..
Миних опять расхохотался:
— Не бойсь! Коньяк! Пей!
Он все тыкал и тыкал флягу, и Телкин с трудом удерживался от искушения трахнуть лейтенанта.
— Не пью коньяк! — сообразил, наконец, что сказать, Телкин.
— Нихт?! — удивился Миних. — А! Ты любишь водка? Верно? Руссиш водка! О! Да! Это продукт колоссаль!
«Погоди, продукт!» — подумал Телкин.
Эсэсовцу, видимо, не нравилось, как идет работа. Он поглядел на часы, покачал головой и отдал какой-то новый приказ. Тотчас двое охранников взяли лопаты, стали помогать рыть могилу.