Потерянные

– С днем рождения, Витя, – тихо сказал я себе, проснувшись. Сегодня мне исполнилось девятнадцать.

Привычно стало грустно, захлестнула тоска по папе. Единственный близкий в моей жизни человек, понимавший и принимавший меня, умер много лет назад, когда мы только переехали в Германию. Поздние переселенцы, значит. Таких, как я, в тридцатые годы прошлого века называли фольксдойче, то есть принадлежащие к немецкому народу. А сейчас – переселенцы. Вроде бы немцы, и даже гражданство дали, но… Довольно много этих «но» в Германии.

Поднявшись с кровати в своей комнате опостылевшего общежития, я привычно занялся зарядкой, как учил когда-то папа. У него был рак, папа знал об этом, но никому ничего не сказал, а потом стало просто поздно. Впрочем, мама быстро утешилась с этим Юргеном.

Захотелось сплюнуть.

Делая маховые движения, я вспоминал, каким был дураком, пытаясь понравиться «новому папе». Я ему был не нужен, что до меня довольно быстро дошло, поэтому от меня и избавились. Мать моя ни слова не сказала по поводу отправки меня на учебу, даже денег не пожалели, твари.

Ненавижу ее за предательство памяти папы!

Так и вышло, что я остался один. Двенадцатилетнему тогда пацану было трудно – без тепла, без поддержки, без… Да без всего, но я руки не опустил – это было бы предательством по отношению к папе. Его последние слова я помню до сих пор и буду помнить всю жизнь: «Стань человеком, сынок».

Я стану, папа! Клянусь тебе!

Сегодня мне девятнадцать, наверное, поздравят учителя, психологи эти доморощенные, но никогда больше не будет папиных рук, его голоса, его мудрости. Что мне эти лицемерные равнодушные поздравления?

Да и нечего мне праздновать. Нечего, не с кем, незачем. Ну стал я на год старше, кого это порадует? К тому же завтра у меня очередной экзамен матуритата – математика. Самый страшный, по слухам, экзамен. Наши все дергаются уже неделю, что-то повторяют, что-то судорожно учат, даже неприступная Светка. Есть у нас девчонка одна – окружающие считают ее фифой, но посмотришь на нее и возникает ощущение какой-то задавленной боли. Я уже и так пробовал пообщаться, и эдак – без толку все, сидит как ежик и все.

Впрочем, пора умываться и выползать наружу, как улитке из раковины. Натянуть на лицо привычную маску вежливой доброжелательности, хотя хочется устроить истерику. Но кому тут устроишь истерику? Книгам? Стенам? Кому может открыть душу никому не нужный пацан? Вот то-то и оно, что некому.

Закончатся экзамены, будет месяц поездок с классом – тут так принято, а потом – универ. Появятся новые безразличные лица. Пусть так. Лишь бы не «домой». Не видеть эту лоснящуюся от жира рожу отчима и то, как перед ним стелется мать. Как же можно себя так не уважать?

Ладно, чего-то меня сегодня несет по кочкам, расслабился я, что ли? Нельзя. Просто нельзя и все. Застыть, закрыть глаза, повторить, как заклинание, как мантру: я мужчина, я сильный, я смогу.

Думая именно так, я шагнул прочь из своей комнаты, привычно запирая ее на ключ. Здесь не воруют, просто так принято. За прошедшие семь лет я так и не сумел ощутить это место домом, как ни старался. Видимо, не положено мне дома… Тяжело вздохнув, продолжил путь, улыбнувшись по дороге веселушке Хельге, опять кому-то перемывавшей косточки вместе со своей вечной подружкой Хелен.

Привычные серые коридоры с белым потолком, привычные светильники дневного света, дверь в столовую нашего курса и отдельные столики, разбросанные по залу. Почти автоматически взглянув на окошко раздачи, я задумался о том, что у нас сегодня на завтрак. Но ответ был на витрине – все, как всегда: каши, мюсли, хлеб, колбаски… Фруктовые соки, молоко, кофе, чай… Тьфу. Борщ я вижу только во сне, а иногда хочется, наваристого, как бабушка варила.

Тяжело вздохнув, поплелся к витрине – надо начинать новый день, готовиться к завтрашнему, за девчонками присмотреть, они на нервняке могут и посрываться. Пацаны наши об этом не думают, а это же девчонки, их нужно беречь. Так папа говорил, значит, это правильно.

Взял апельсинового сока, яичницу, хлеба, конечно, ну и колбасок венских – они на наши сосиски похожи.

Пока жую, рассматриваю зал. Рихард из параллельного класса смотрит на окружающих с нотками паники – он себе так сердце угробит, но у парня, в отличие от меня, есть родители. И они его любят.

Вообще, народ все больше с книгами, только Светка, легка на помине, сидит с царственным выражением лица и прямой спиной, а в глазах боль. Но я уже знаю – она к себе не подпустит, что только ни делай. Ладно, будет день – будет пища, надо только понаблюдать. Может, и дождусь подходящего момента.

Спущусь вниз – погуляю, подумаю. В конце концов, мне девятнадцать! Могу я отойти от расписания? Вот, отхожу, значит. Мимо расписания, и разглядывая привычную за столько лет местность.

Гимназия обычная – забор, серые коробки корпусов. Напротив – Женевское озеро, а хочется-то совсем другого, но я уже решил: выучусь и сдрысну в Россию. Я там родился, там, если что, и умирать легче будет. Депрессивное у меня сегодня настроение, а какое оно может быть у никому не нужного и всем мешающего?

Пройтись вдоль озера, хоть немного побыть просто самим собой. Еще можно представить, что папа просто отошел на минутку и скоро придет. Если напрячься, я смогу представить что угодно, лишь бы не сосало под ложечкой от тоски.

Боже, как же я хочу обратно в детство!

Наверное, все это говорят…

Что-то действительно, развезло меня сегодня.

Неподалеку вон, пятилетняя девочка играет, а на нее с улыбкой смотрит ее мама.

Так, пора брать себя в руки, мне еще целый день учиться.