Чтение онлайн

Президент созвал пресс-конференцию, на которой обрисовал все крупные и мелкие преступления, совершенные супругами Доломо, в частности, как “Братство Сильных” мошенническим путем вытягивало деньги из адептов.

Сразу за пресс-конференцией последовал комментарий, и комментаторы объяснили народу, что навешивание ярлыков еще никогда никому не помогало. Президент был назван безрассудным и безответственным, особенно когда он заявил, что супругам Доломо не удастся уйти от правосудия.

— Я бы очень не желал, чтобы он вел переговоры от моего имени, — сказал один комментатор, недавно отпущенный из загона для крупного рогатого скота на Харбор-Айленде, ныне именуемом Королевством Аларкин.

Именно этот комментатор подал пример своим товарищам, обращаясь к Беатрис Доломо не иначе как “Ваше Величество”. И он же сказал, что Америке еще предстоит переступить через свое высокомерие и перестать считать, будто она может диктовать людям, как им следует жить.

— Лично я считаю, что “Братство Сильных” дает такое чувство духовного и эмоционального подъема, какое вы не найдете в христианстве.

Было взято множество интервью в храмах “Братства Сильных”, и зрители смогли убедиться, как страдают преданные Братья и Сестры от преследований их духовных лидеров.

— Лично я не выступаю за угоны самолетов. Я выступаю за свободу вероисповедания, — сказал руководитель одного из отделений и, улыбнувшись, добавил, что Америка должна быть готова к новым угонам и катастрофам типа той, что произошла в Байонне, если не прекратит практику преследования религиозных меньшинств.

— Да, я твердо убежден, что катастрофа в Байонне, равно как и угон самолета, есть результат преследования за религиозные убеждения.

В Овальном кабинете президент отдал Смиту один-единственный приказ:

— Мне нужны оба ваши специалиста. Мне наплевать, как вы их найдете. Найдите, их!

— Наши системы слежения обнаружили их в Ньюарке, сэр. Но теперь я не знаю, где они могут быть. Я полагаю, что они оказались там из-за Римо, но на него нам больше рассчитывать не приходится.

— Почему, черт побери?

— Потому что я не уверен, знает ли он, что по-прежнему работает на нас.

Римо решил, что это здорово, что он наконец-то повстречался со своим видением.

— Я хотел только одного, папочка, — вернуться домой, но я не знал, куда мне податься. А теперь я знаю. Синанджу, правильно?

— Самое совершенное место на земле — родина твоих предков, — заметил Чиун.

Они находились в здании аэропорта, и Чиун просунул свои длинные пальцы с острыми ногтями Римо под рубашку и нажал ему на солнечное сплетение, чуть пониже грудной кости, чтобы восстановить гармонию дыхания, чтобы легкие и поры его кожи работали в унисон и чтобы кровообращение обратило вспять процесс поглощения чужеродных веществ и отторгло их.

Но Чиун не думал об этом в таких выражениях. Он воспринимал человеческое тело как поэму — именно этому он научился у предыдущего Мастера, а тот в свою очередь — у предыдущего, и так до самого начала, когда Мастера Синанджу познали истинную силу человеческого тела и деревня Синанджу стала солнечным истоком всех боевых искусств, которому все прочие лишь подражали на протяжении многих веков.

Римо почувствовал ногти у себя на груди и попытался сосредоточиться, но позвякивание разменных автоматов и запах духов отвлекали его. И только когда он понял, что разменные автоматы находятся на другом конце аэропорта, то осознал, что к нему возвращается слух. Запах духов был еле уловим, а это означало, что к нему возвращается обоняние.

Память, однако, возвращалась небольшими порциями. Он вспомнил, как смотрел на звезду, а потом он понял, что именно в этот момент во Вселенной было принято решение о том, чем ему предстоит стать, и сознание вспомнило об этом, хотя он сам этого и не знал.

Он вспомнил Чиуна. Он вспомнил их совместные занятия. Он вспомнил, как его много раз посещали мысли о смерти. Он вспомнил, как он ненавидел Чиуна и как научился его уважать, а потом узнал его лучше и полюбил, как родного отца, которого никогда не знал.

Он вспомнил Синанджу, грязный маленький городок, родину величайшего в истории человечества Дома Ассасинов. Он вспомнил, как надо дышать. Во рту у него стоял луково-чесночный привкус жидкости, к которой он прикоснулся в Калифорнии. Он вспомнил, как лазил в ванну, чтобы не дать утонуть взрослому мужчине, который вел себя как ребенок. Он вспомнил, как потерял контроль над своей кожей.

Он был не в лучшей своей форме. А случившееся отбросило его еще немного дальше.

Некоторые вещи он до сих пор понимал весьма смутно. Он знал, что Синанджу — это маленький городок или даже деревня, но его родиной он был не сам по себе, а потому что оттуда исходило учение. Он был воспитан в сиротском приюте в Ньюарке. Это он, оказывается, помнил правильно.

— Да, ты — Синанджу, Римо, — сказал Чиун.

Он перестал быть видением. И Римо знал, почему он продолжал его видеть даже тогда, когда забыл все остальное. Он видел его, потому что Чиун находился внутри него самого, как всякий хороший учитель. А Римо считал Чиуна самым величайшим из всех учителей, которых мир когда-либо знал.

— Я вспомнил! Я вовсе не кореец! — воскликнул Римо. Пальцы Чиуна замерли.

— Не заходи так далеко. Ты кореец. Твой отец был корейцем.

— Правда? Я об этом не знал. А ты откуда знаешь?

— Я объясню тебе позже, но ты увидишь хроники Синанджу, наши хроники, и сам поймешь, как ты оказался способным познать так много.

— Это потому что ты — великий учитель, папочка. Я думаю, ты величайший учитель из всех, которых мир когда-либо знал, — сказал Римо.

— И это тоже, — согласился Чиун.

— Эй, я совсем забыл. Мне надо позвонить. Мои подопечные скрылись.

— В Америке все куда-то зачем-то скрываются. Наше место не здесь.

— Мое — здесь, папочка. В этом-то вся проблема, — заявил Римо, все еще помнивший номер контактного телефона Смита.

Тон у Римо был извиняющийся, а Чиун был вне себя от гнева.

— Никогда не признавайся императору, что ты что-то сделал не так, — сказал он по-корейски. Римо пропустил его слова мимо ушей.