Потери
Шрифт:
– Был и б финансы, а то… Слезы. Даже на закуску не хватает.
– Не пробовал пересмотреть приоритеты?
– Как это?
– Сперва закусывай, а на сдачу выпивай? Оно и для здоровья пользительней… Кстати, Барон этот – кто таков? Какой масти?
– Из молодых, но по всему видать, в авторитете.
– В смысле – в законе?
– Если и нет, то где-то близко.
– С чего такие выводы?
– Хрящ абы с кем работать не станет, – рассудил как-то уж шибко рассудительный нонче агент. – Да еще вторым номером.
– Тоже верно. Вот что, Вавила, ты мне за этого дворянина поузнавай. Потому как… нам здесь новых авторитетов не нужно. Старых не знаем куда складывать.
– Хлопотно может статься, начальник.
– Что так?
– Уж больно суров мужик.
– Не ссы. Твоя милиция тебя бережет.
– Вот это как раз меня и тревожит, – кисло отозвался Вавила.
– «Не тревожься ты, самая близкая, // И не прячь от меня седины, // Ту любовь, что зажгла первой искрою, // Не зальёт половодье весны…» [28]
28
Строчки из песни «Не тревожься», в ту пору широко известной в исполнении Владимира Трошина.
Как-то неожиданно и вдруг начался дождик. Мелкий, въедливый. Казалось, он даже не падал, а просто висел в воздухе.
– Глумишься, начальник?
– Отнюдь. Просто люблю хорошую эстрадную песню. Слушай, все хотел у тебя спросить: а почему Зойку Графиней кличут? На особу голубых кровей эта шмара всяко не тянет?
– Ее пару лет назад хахель очередной, по пьяни, в пивной на Гороховой графином по башке отоварил. Оттуда и пошло.
– Велик и могуч русский язык! Было бы забавно, кабы выяснилось, что и Барона этого оприходовали в той же пивной, но – барометром. Ладно, как говорят в тюрьмах: свидание окончено.
– Типун тебе!
Я поднялся с лавочки и рефлекторно потянулся, разминая конечности. Защищаясь от небесной сырости, поднял воротник.
– Благодарю за службу, дружище. Продолжай в том же духе.
– Э-эээ, начальник! – встревожился Вавила. – А на здоровье поправить?
– Газеты надо читать! – напутствовал я агента и двинулся в сторону площади Труда. Оставив на свежевыкрашенной скамейке позавчерашний опять-таки «Труд», промеж страниц которого помещалась трехрублевая купюра…
…Направляясь к трамвайной остановке, я размышлял о том, что поведанная Вавилой информация за Графиню этих денег, безусловно, стоит.
Другое дело, прознай моя Светка о том, какое количество рублей и трешек с завидным постоянством утекает из семейного бюджета на поправку здоровья таким вот упырям, у-уу! Боюсь, массовых жертв и разрушений не избежать.
Кстати, кто-то из наших сотрудников рассказывал, что на Западе, у ихних полицейских, якобы существуют специальные, неподотчетные денежные фонды для выплат осведомителям. Нам бы такой денежный карт-бланш, уж мы бы… Пускай и не к Октябрьским, но за пару-тройку лет ленинградские авгиевы конюшни подразгребли бы.
Ладно, все это из области безумных фантазий [29] . Но вот Графиня – направление вполне себе реальное и перспективное. А значит… А значит, в самое ближайшее время, грамотно обставившись, следует нанести ей частный визит.
Но и Бароном, невесть откуда нарисовавшимся, пожалуй, стоит заняться. Очень уж «вовремя» они с Хрящом свой банкет проставочный упромыслили. Аккурат после двух серьезных квартирных краж. А ведь там исключительно грамотная, надо признать, проделана работа. Сам Хрящ, в одиночку, такие обносы не поставит – не его масштаб. Здесь рука режиссера угадывается, причем режиссера талантливого.
29
На самом деле подобного рода фантазии Анденко впоследствии воплотятся в жизнь. Материализовавшись в виде страшно секретной статьи № 9 сов. секретного приказа «два нуля восемь», регламентирующей порядок оказания материальной помощи спецаппарату (сиречь – осведомителям).
Уровня Товстоногова, не меньше…
Купейное застолье стремительно набирало обороты.
Переоблачившаяся в не по возрасту легкомысленный халатик Мадам предсказуемо сделалась объектом негласного соперничества быстро захмелевших номенклатурщиков.
Распуская хвосты, надувая щеки и бесцеремонно перебивая друг друга, оба стремились урвать индивидуальную толику женской благосклонности или хотя бы заслужить поощрительную улыбку. Вот только сама Мадам, умело подыгрывая одному и второму, меж тем явно облизывалась на романтично-загадочного, как ей казалось, красавчика Юрия.
«Красавчик» же сохранял на лице нейтрально-вежливое, участливое выражение. Хоть и давалось это ой как непросто. Потому как нынешняя компания вагонных попутчиков была Барону не просто неприятна – омерзительна…
– …А давай-ка, Пал Палыч, выпьем за НАШУ победу!
С этим давно потерявшим свежесть и оригинальность предложением Партраб снова схватился за бутылку. Не слишком уверенно фиксируя горлышко в своем потном кулачонке.
– Дама и мы, ветераны, сидя. Ну а молодое поколение… – здесь он выразительно посмотрел на Барона, – надеюсь, уважит и стоя, так сказать, почтит?
– Дико извиняюсь, но из вашего разговора я так и не понял: какое все-таки отношение ВЫ имели к НАШЕЙ победе?
Партраб удивленно вскинул жиденькие, словно бы выщипанные бровки:
– Вот те раз! Мы тут, понимаешь, битый час… Юрий, вам же только что рассказывали, что Пал Палыч – он всю войну не покладая рук ковал для родины щит.
– За Уралом? Ковал? – невинно уточнил Барон.
– Именно. Исключительно четкая формулировка, – не учуяв подвоха, хмельно подтвердил Отвраб.
– А персонально я, – продолжил разжевывать Партраб, – этот самый щит, можно сказать, носил. Вот в этих самых руках.
– А что, сотрудникам армейской газеты тоже щиты выдавали?
– Юрий! Мне очень не нравится ваш тон. Вы это на что сейчас намекаете?
– Упаси бог. И не думаю. Намекать. Практически прямым текстом…
Барон не докончил фразы.
Нельзя, категорически неправильно в нынешнем его статусе обострять конфликт. Ибо это выходило за рамки его роли и маски, которую он носил.
Засим невольно пришлось брать себя в руки и завершать начатую мысль более мягкой, хотя все едино недвусмысленной, оконцовкой: