Постъядер
Шрифт:
Невзоров вернул книгу на полку. Сел за стол, впившись в Островцева голубоватыми глазами. Лицо у директора казалось тусклым, потертым; две продольные морщины вдоль щек придавали ему кисловатое выражение.
– Послушайте, Островцев. Гм… Даже не знаю, как и начать…
Сердце Андрея заныло. Невзоров достал из кармана платок. Неторопливо вытер лоб.
– Да. Не подозревал, что когда-нибудь придется говорить нечто подобное кому-то из сотрудников Подлинного ЯДИ, – Александр Игоревич сделал движение, будто собираясь встать с кресла. – Вы, конечно, в курсе, что наша организация традиционно заботится о моральном облике своих сотрудников?
Андрея передернуло – точно директор говорил не словами, а короткими молниями. Старший сотрудник ожидал чего угодно – только не разговора о моральном облике.
– Простите, Александр Игоревич?
– Островцев, ведь вы все прекрасно поняли: речь о той девушке, с которой вы изменяете жене.
Краска хлынула ни лицо Андрея и тут же отступила, оставив место бледности – большей, чем обычно.
«Они следили за нами».
– Это мое личное дело, – глухо проговорил он, ловя убегающие глаза Невзорова.
– Пока вы работаете в ЯДИ – личных дел у вас быть не может, – директор сделал акцент на слове «пока».
– Где это прописано?
– Островцев, – отчеканил Невзоров, – Еще раз тебя увидят с этой шлюхой – вылетишь, как пробка.
Мозг Андрея заволокла пелена и, перегнувшись через стол до боли в животе, он выкинул вперед кулак – туда, к потной физиономии, враз ставшей ненавистной.
Директор ловко отстранился и, поймав руку Островцева, вывернул ее. Андрей застонал, пытаясь дотянуться до лица Невзорова свободной рукой, почувствовал сильный толчок и вместе со стулом полетел на пол. Тут же тяжесть навалилась сверху – от двух коротких ударов по лицу Островцев потерял сознание.
Когда пришел в себя, директор сидел за столом и вытирал лицо платком.
– Жара, – устало сказал он. – Проклятая жара. Прямо Бангладеш. Даже кондиционеры не справляются.
Кашлянув, Невзоров выпил воды из графина.
– Хотите?
Андрей мотнул головой, замычал, надевая треснувшие очки. Из разбитого носа на белый кафель капала кровь.
– Идите, Островцев, – разрешил Невзоров, глядя, как Андрей поднимается с пола. – Идите и подумайте над нашим разговором. Хорошенько подумайте.
– Я подумаю, Александр Игоревич, – пробормотал Андрей и вышел из кабинета директора.
Голова гудела, как бубен шамана, мысли свернулись в бесформенный комок. Он словно побывал в дурацком фильме либо в глупом сне: только что хотел набить морду директору, а в итоге сам оказался с набитой мордой.
Болезненный смех сотряс Островцева.
«Бред! Просто бред!»
В коридоре никого не было. Прошмыгнув в уборную, Андрей смыл с лица кровь. Скомкал перепачканный халат, бросил в урну.
Сжимая челюсти, Островцев добрел до ОПО.
«Десять тысяч долларов», – сказала в электричке Анюта.
Зачем ей столько? А впрочем, не все ли равно – ей нужны деньги, и ему нужны деньги, всем нужны деньги.
«Они следили за мной. Как за крысой. За крысой! Что же это за организация?».
Андрей присел к столу. На часах – 14.00. Как время пролетело!
«Ничего, мы что-нибудь придумаем. Что-нибудь придумаем».
Островцев взглянул на плотные полки с результатами опытов и в голове почему-то возникли виды Парижа, Нью-Йорка, еще каких-то городов, увиденных по телевизору и на картинках в журналах.
«Придумаем… Завтра».
Змеиное шипение из-под пола, казалось, одобряло его.
Андрей взял портфель и поднялся.
Из столовой доносился запах жаркого, но Островцев, даже не подумав об ужине, проследовал к раздевалке. Натянул плащ и, слегка согнувшись, двинулся к лифту. Рабочий день для него закончился.
В вечернем сумраке подходящая к платформе электричка казалась зеленой гусеницей. Анюта, видимо, устала: не болтала, не лезла целоваться. Сидела на лавке, щелкала семечки. В автобусе она спросила, что у Андрея с лицом; он соврал, что упал с лестницы.
Распахнулись двери, выпустив потный, усталый люд. Когда толпа схлынула и немногочисленные пассажиры стали заходить в поезд, Анюта поднялась, пряча семечки в сумку.
– Пошли, что ли. А то до ночи останемся.
Они последними вошли в электричку. Двери захлопнулись.
«Следующая станция – Малоярославец», – объявило радио.
– Ты смотри-ка, – удивилась Анюта. – В Шемякино, что ли не остановится?
В вагоне было совсем мало народу: две женщины и мужчина впереди, да спал на лавке бомж.
Радио соврало: электричка остановилась в Шемякино, но вряд ли кто-нибудь вошел в вагон с темного полустанка.
– Анюта.
– Ну?
– Зачем тебе десять тысяч?
Анюта помолчала, прислушиваясь к стуку колес, наконец, будто нехотя, сказала:
– Я беременна. Кажется…
Чего-то подобного Андрей и ожидал. Он вздохнул, глядя на проносящийся за окном лесок.
– Если ты не хочешь, то не надо, – сердито сказала Анюта.
– А? – встрепенулся Андрей.– Нет-нет, что ты! Деньги будут.
Она улыбнулась:
– А своей ты скажешь?
– Скажу, – соврал Андрей.
«Малоярославец. Следующая остановка Ерденево».
– Ну, до завтра!
Анютин поцелуй вкусно пах семечками.
Она вышла из вагона, пройдя под фонарем, помахала Андрею рукой. Островцев подумал: как странно, что именно эта женщина, в сущности, совершенно ему чужая, носит в себе его ребенка.
Кроме Андрея и бомжа в вагоне никого не было. А может, не только в вагоне, но и во всем поезде?