Чтение онлайн

Мое дело — выращивать пшеницу на нескольких полях к северу от поселения. С тех пор как твой па умер, мне помогают соседи и близкие друзья — Бен и Киллиан. Жду не дождусь, когда ты с ними познакомишься. Хотя подожди, вы ведь уже знакомы! Они подержали тебя на руках, сказали "привет" — смотри-ка, ты и дня не прожил на этом свете, а уже обзавелся двумя друзьями. Прекрасное начало, сынок.

Это даже хорошо, что ты родился на две недели раньше срока. Насидевшись в животе, ты захотел скорей посмотреть, что предлагает тебе мир. Что ж, понимаю. Небо здесь огромное, синее, деревья изумрудно-зеленые, а все животные разговаривают, по-настоящему разговаривают, Тодд! И даже понимают нашу речь. Словом, здесь столько чудес, сынок, что я и не знаю, как показать тебе все это разом. Придется немного обождать и показывать потихоньку».

Тут Виола переводит дух и говорит:

— Здесь текст прерывается и написано: «Продолжу позже». — Она поднимает глаза: — Ты как?

— Нормально, нормально. — Пожалуй, я киваю чересчур быстро. Руки все еще скрещены у меня на груди. — Давай дальше.

Становится светлей, сонце скоро взойдет. Я немного отворачиваюсь от Виолы.

Она продолжает читать:

— «Прости, сынок, ко мне заходил наш проповедник, Аарон…»

Виола опять прерывается и облизывает губы.

— «Нам с ним очень повезло, хотя я должна признать, что последнее время он говорит неприятные мне вещи — о коренных жителях этой планеты. Их, кстати, называют спэками. Они стали для нас ОЧЕНЬ большим сюрпризом; ни наши первые проектировщики со Старого света, ни разведчики даже не догадывались об их существовании.

Такие милые существа! Да, они не похожи на нас, примитивны, и, насколько нам известно, у них нет ни письменного, ни устного языка, но я не согласна с теми, кто утверждает, будто спэки — скорее животные, чем разумные создания. Аарон в последних проповедях только и твердит, что Господь провел между нами и спэками черту…

Ой, да что же я, разве о таких вещах надо говорить с человеком в первый день его жизни? Вера Аарона крепка и непоколебима, все эти годы он был для нас примером, и я должна сказать, на случай если кто-нибудь однажды найдет этот дневник и прочитает, что визит и благословение Аарона — огромная честь для меня.

И все-таки в первый же день жизни тебе стоит узнать о притягательной силе власти. Власть — это то, что отличает мужчин от мальчиков, правда, совсем не так, как думают многие.

И больше я ничего говорить не стану. Мало ли вокруг любопытных.

Ах, сынок, в мире столько чудес! Не верь людям, которые считают иначе. Да, жизнь в Новом свете — не сахар, и я даже признаю — раз уж я начала вести дневник, то должна писать только правду, — что я чуть было не впала в отчаяние. Положение дел в нашем городке очень сложное, и я вряд ли смогу все тебе объяснить. Скоро ты вырастешь и сам все поймешь, хочу я того или нет. Однако знай: болезни и голод терзали нас еще до смерти твоего па, а потом он умер, и я чуть не сдалась.

Но не сдалась. Потому что у меня уже был ты, мой красивый, чудесный, волшебный сын, которому наверняка удастся сделать этот мир лучше и которого я обещаю воспитывать в любви и надежде. Клянусь, ты своими глазами увидишь, как жизнь в нашем мире наладится. Клянусь!

Ведь когда я впервые увидела тебя сегодня утром и покормила собственным молоком, у меня внутри проснулась такая огромная любовь, что ее почти можно сравнить с болью, резкой и невыносимой.

Но только почти.

И я спела тебе песню, которую пела мне мать, а ей пела бабушка. Слова в ней такие…»

И тут — надо же! — Виола начинает петь.

Ей-богу, она поет.

— «Как-то ранним утром, на восходе солнца, песню услыхал я из долины: „Не предай меня, не оставь меня, ах, не отпускай меня, любимый”».

Я больше не могу на нее смотреть.

Не могу.

Я закрываю лицо руками.

— «Это очень грусная песня, Тодд, но еще это обещание. Я никогда не предам тебя и не оставлю. Я даю тебе это обещание, чтобы ты однажды дал его другим — и сдержал.

Ха, а вот и ты, Тодд! Плачешь в колыбельке после первого сна в первый день своей жизни и призываешь к себе весь мир.

Что ж, на сегодня дневник придется отложить».

Виола замолкает, и вокруг снова только рев реки и мой Шум.

— Там еще есть, — говорит Виола, листая страницы. Я все не поднимаю головы. — Полно еще. — Она смотрит на меня. — Хочешь, чтобы я прочла дальше? До конца?

До конца.

Прочесть последние слова в жизни моей мамы…

— Нет! — выпаливаю я.

Ты зовешь меня, сынок, и я иду к тебе.

Навсегда в моем Шуме.

— Нет, — повторяю я. — На севодня хватит.

Я смотрю на Виолу: лицо у нее такое же грусное, как мой Шум. Глаза мокрые, подбородок дрожит — едва заметный трепет в свете восходящего сонца. Виола видит, что я на нее смотрю, чувствует это в моем Шуме и отворачивается к реке.

А потом — ранним утром, в начале нового дня, — я впервые понимаю коечто очень важное.

Очень.

Настолько важное, что от этого осознания я вскакиваю на ноги.

Я знаю, что думает Виола.

Знаю, что она думает.

Я даже не вижу ее лица, но знаю, что происходит у нее внутри.

Поворот ее тела, наклон головы, положение рук и книжки на коленях, легкое напряжение в спине, когда она слышит эти мысли в моем Шуме…

Я могу это прочесть.

Я читаю ее.

Виола думает о своих родителях, которые летели сюда с теми же надеждами, что у моей матери. И еще она гадает: неужели надежда в конце нашей дороги тоже не сбудется, как не сбылись надежды моей мамы? А потом Виола вкладывает прочитанные слова в уста собственных родителей — они говорят ей, что любят, скучают и хотят открыть ей все чудеса мира. И еще Виола берет песню моей мамы и сплетает ее со своими чувствами, такшто в итоге она становится ее собственной.