Посредник
Шрифт:
— Мне хотелось бы задать только один вопрос. Возможно ли опровергнуть тот факт, что бомба, ставшая причиной гибели единственного сына президента, была сконструирована, изготовлена и собрана руками советских специалистов? И разве не из России она была доставлена?
Сенатор, в силу врожденной страсти к демагогии, мог бы разглагольствовать еще и еще, но повергнутая в замешательство аудитория взорвалась негодующими возгласами. Через десять минут брошенное сенатором обвинение облетело всю Америку. На протяжении двух часов прижатая к стенке администрация пыталась уйти от прямого ответа. Потом ей пришлось подтвердить суть сделанного доктором Барнардом вывода.
К вечеру смутная, беспредметная ненависть обрела цель. Образ врага предстал как нельзя более ясным. Копившееся в воздухе напряжение разразилось настоящей грозой. Разъяренные толпы ньюйоркцев разгромили контору Аэрофлота на Пятой авеню, 630, прежде чем полиция успела оцепить здание. Охваченные паникой советские чиновники пытались укрыться на верхних этажах, но встретили там отпор со стороны обслуживающего персонала. В итоге им пришлось эвакуироваться из подожженного здания при содействии прибывших на место инцидента пожарных команд.
Полиция с трудом сумела защитить от натиска толпы советскую миссию в ООН. Оттесняя разгневанных сограждан, полицейские втайне разделяли их чувства.
В Вашингтоне происходило то же самое. Столичная полиция успела оцепить советское посольство и консульство на Фелпс-Плейс. В ответ на телефонные звонки встревоженных советских дипломатов последовало заверение в том, что отчет британских экспертов все еще изучается, поскольку сделанные в нем выводы представляются далеко не бесспорными.
— Мы должны ознакомиться с отчетом, — настаивал советский посол. — Это провокация! Заявляю со всей определенностью. Эго не что иное, как наглая провокация!
ТАСС, агентство «Новости» и дипломатические представительства СССР в самых различных странах выпустили решительное опровержение, обвинив Лондон и Вашингтон в распространении злостной и преднамеренной клеветы.
— Откуда, черт побери, это вылезло? — бушевал Майкл Оделл. — Каким образом этот проклятый Хэпгуд сумел обо всем пронюхать?
Что можно было ответить? Любая крупная организация, не говоря уже о правительственных учреждениях, не в состоянии функционировать без технического персонала — множества чиновников, секретарей, стенографисток, курьеров. Передать секретный документ в чужие руки мог кто угодно.
— Ясно только одно, — пробормотал министр обороны Станнард. — После всего того, что произошло, с Нантакетским договором покончено. Теперь нам придется пересмотреть военные ассигнования, с тем чтобы исключить любые сокращения расходов на оборону.
На сих боковых улочках в районе Шипперстраат Куинн пропустил ни одного бара. Он появился там в десять вечера и оставался до самого их закрытия перед рассветом. Его принимали за бездомного моряка, неважно владеющего французским, который, чуть навеселе, шатается по пивным, подолгу засиживаясь в каждой. Погода стояла холодная, и легко одетых проституток в витринах, несмотря на электрические обогреватели, пробирала дрожь. То и дело какая-нибудь из них, накинув на плечи пальто, забегала погреться у стойки и пропустить рюмочку в окружении завсегдатаев, отпускавших привычные грубоватые шуточки.
Многие бары носили громкие названия — «Лас-Вегас», «Голливуд», «Калифорния»… Отзвуком чужой славы их владельцы надеялись приманить моряков, завлечь к себе воображаемой роскошью. За обшарпанным входом посетителей встречала, как правило, довольно убогая обстановка. Однако тут было тепло, и пиво подавали вполне приличное.
Куинн предупредил Саманту, что ей придется дожидаться его возвращения либо в номере, либо в машине, припаркованной за два квартала на Фалькон-рю. Саманта предпочла остаться в машине — и, несмотря на поднятые стекла, получила несколько недвусмысленных предложений.
Куинн медленно потягивал пиво, наблюдая из угла бара за наплывом посетителей, мельканием лиц. Большинство клиентов составляли приезжие. На левой руке у Куинна красовалась наколка: черная паутина с ярко-красным пауком в центре. Рисунок был выполнен тушью, купленной в художественном магазине, и слегка размазан, для придания ему давнего вида. Всю ночь Куинн зорко вглядывался в руки посетителей, но безуспешно.
Пройдя по двум улочкам — Гюйтстраат и Паули-плейн — и не пропустив ни одного заведения, Куинн вернулся на Шипперстраат и начал все сначала. Девушки думали, что он выбирает себе подругу, но никак не может решиться. Мужчины не обращали на него внимания: из них редко кто подолгу сидел на одном месте. Какой-то бармен, увидев его в третий раз, подмигнул с ухмылкой:
— Что, парень, не везет тебе?
Бармен был прав, хотя совсем в другом смысле. Ночь прошла впустую. Когда Куинн открыл дверцу машины, уже светало. Саманта дремала. Двигатель был включен, чтобы сохранить тепло.
— Что будем делать? — спросила она по дороге в отель.
— Ужинать, спать, а завтра — то же самое.
Утро они провели в постели. Саманта выказала особую пылкость, заподозрив Куинна в том, что он не остался равнодушен к прелестям уличных дев. О них Куинн думал меньше всего, но разочаровывать Саманту не стал.
В тот же день в Хьюстоне Сайрус Миллер принял у себя Питера Кобба по его просьбе.
— Я выхожу из игры! — волнуясь, заявил Кобб. — Все это зашло слишком далеко. Смерть мальчика — нет, это чудовищно! Мои партнеры того же мнения. Сайрус, вы обещали: ничего такого не будет. Вы говорили, одного лишь похищения окажется достаточно для… чтобы изменить ситуацию. Нам и в голову не приходило, что мальчик погибнет! А как эти изверги обошлись с ним — это просто ужасно… это против всяких законов морали…
Миллер вышел из-за стола. Глаза его сверкнули.
— Не тебе рассуждать тут о морали, молокосос! Молчи лучше. Я тоже этого не хотел, однако все мы предвидели, что и такое может случиться. И ты в том числе, Питер Кобб! Бог тебе судья — но ты тоже об этом знал! Чему быть, того не миновать. Не ты, а я молил Господа о напутствии. Не ты, а я ночи напролет молился на коленях за этого юношу.
Миллер возвысил голос:
— И Господь внял мне, о брат мой; и сказал мне Господь: лучше одному ягненку пойти на заклание, нежели всему стаду погибнуть. Не об участи одного только человека говорим мы, Кобб. Речь идет о спокойствии, о выживании и благоденствии всего народа Америки. И сказал мне Г осподь: быть посему. Богопротивного коммуниста, воссевшего в Вашингтоне, надлежит обуздать — прежде чем он разрушит храм Всевышнего, а храм Всевышнего — это вся наша нация. Возвращайся к себе, Питер Кобб. Возвращайся и перекуй орала на мечи, ибо мы оружием должны защитить свой народ и сокрушить московских антихристов. И держи язык за зубами, Питер Кобб! Не смей рассуждать о морали: так рассудил Господь, такова воля Его — и так Он наставил меня.