Последняя Пасха
Шрифт:
– Баба Нюра! А баба Нюра! Выйди поговорить!
И повторил то же самое пару раз – нормальным голосом, без дурного актерства, без всякой попытки имитировать «загробный» тон. Не стоило перегибать палку.
Какое-то время стояла тишина, потом Смолин с радостью услышал в доме достаточно громкие звуки, явно свидетельствовавшие о том, что человек встал с постели, сделал пару шагов… К окну придвинулось изнутри что-то смутно белеющее…
– Баба Нюра! – воззвал Смолин. – Выйди, поговорим! Выйди, а то я в избу зайду, никуда не денешься…
Вот теперь надлежало смотреть во все глаза, не блеснет ли под лунным светом ружейный ствол. Мало ли в какие формы могло вылиться бабкино сумасшествие, как себя проявить…
Он явственно расслышал истошный вскрик:
– Уходи, ирод! Уходи, откуда пришел! Чего тебе не лежится? Да воскреснет Бог, и расточатся врази его…
Она бормотала еще какие-то молитвы, стоя у окна, так громко, что Смолин прекрасно все разбирал. Мизансцена определенно затягивалась, и Смолин, потеряв терпение, подошел вплотную к окну, за которым маячила бабка в ночной рубахе, – та проворно отпрянула вглубь – постучал костяшками пальцев в запыленное дребезжащее стекло и сказал внушительным тоном:
– Не выйдешь, сам войду и заберу …
Он едва не шарахнулся, когда с той стороны к стеклу прямо-таки припечаталась сведенная ужасом физиономия, окруженная реденькими седыми космами, – бабуля красотой и обаянием не отличалась… Вовремя справился с собой, остался стоять, как и положено порядочному призраку. Могла ли бабка его опознать – без очков и берета, ночью, пребывая в совершеннейшем смятении. Да не похоже что-то, она ж его и видела-то мельком, не приглядывалась…
– Уйди, окаянный! – вскрикнула бабка, отчаянно крестя его двуперстием. – Чего приперся? От меня-то что тебе надо?
– Сама знаешь, баба Нюра, – сказал Смолин ненатуральным, подвывающим голосом. – Золото где? Мы – люди казенные, мы за него отвечали перед начальством… перед родиной и партией… лично перед товарищем Сталиным… А вы с нами что сделали? Ты б знала, варначья твоя душа, как под обрывом лежать тоскливо и хо-олодно…
– Я-то тебе что сделала, проклятущий? – послышался изнутри отчаянный вопль, и бабка посунулась от окна, чтобы не стоять лицом к лицу с гостем, в потусторонности которого, Смолин уж видел, она не сомневалась. – Я-то при чем?
– Сама знаешь, – сурово ответствовал Смолин, легонечко постукивая по стеклу указательным пальцем.
Он хотел было ради вящего эффекта прижаться к стеклу лицом, но вовремя спохватился – еще пудра останется…
– Ох ты, господи, за что ж мне…
– Золото где? – спросил Смолин. – Оно казенное, мне за него отчитаться положено, иначе покоя не будет…
– Нет здесь твоего золота! – голос был испуганный, но никак нельзя сказать, что бабка от ужаса себя не помнила – кое-какое расположение духа определенно сохраняла.
– А где оно? – спросил Смолин с живейшим интересом. – Говори у кого, я и уйду, в жизни не потревожу… А не то – пошли под обрыв, ждут тебя там…
– В Касьяновке твое золото! У Мирона! Туда и иди! А я его в глаза не видела, не держала… мне оно ни к чему… отец говорил с Мироном, а я слышала ненароком… У Мирона твое золото! У Мирона Безруких! Он и верховодил! А через нас они прошли, и не задерживаясь почти… – бабкин голос ослаб: – Христом-Богом тебе клянусь, правда! Иди к Мирону, в Касьяновку, там оно где-то и лежит… – бабка изо всех сил пыталась придать своему сварливому, вороньему голосу черты ласковые, душевные: – Уйди ты, Христа ради, в Касьяновку иди, а здесь его нет и не было никогда… Правду я тебе выкладываю, всю как есть…
– Ну ладно, – сказал Смолин. – Только если ты мне соврала, непременно вернусь, да не один, с сослуживцами, и уж тогда не жалуйся…
Бабка бубнила и бубнила – перемежавшиеся молитвами заверения в своей полной и окончательной искренности. Если она и врала, проверить это не было возможности. И Смолин, в конце концов, решил не затягивать беседу, еще раз постращал бабку своим будущим непременным возвращением, да не одного, а со всей компанией – и медленно, величаво даже, как и полагалось порядочному привидению, стал отступать на улицу. Оказавшись вне поля зрения бабки, нырнул в проулок, поманил Ингу. Смахивая с лица согнутой ладонью приторно пахнущую пудру, спросил:
– Ну что, всё слышала? То-то. Бабулька наша, как выяснилось, все же в теме…
– Значит, золото так где-то и лежит?
– Вполне может оказаться, – сказал Смолин.
– А почему у тебя голос не радостный? Совершенно печальный?
– Так нам же не карту с крестиком вручили, – сказал Смолин. – Нам назвали место… и фамилию. Вот только есть у меня сильные подозрения, что означенный товарищ Мирон давным-давно померши. Естественной смертью. Такое дело было бы не по плечу соплякам, которых всех к тому же позабирали на войну. Чутье мне подсказывает, что этот Мирон – как и его подельники – наверняка был в годах. Иначе почему не на фронте оказался, как и прочие? Столько лет прошло… Все они, боюсь, далече.
– А Касьяновка – это где?
– Не знаю, честное слово, – сказал Смолин. – Я не большой спец по сельской Шантарщине. Сейчас посмотрим…
Он ускорил шаг. Когда они вернулись в одну из двух обитаемых изб, посветил фонариком, разжег керосиновую лампу и сел к столу с атласом. Инга примостилась рядом, заглядывая через плечо. Судя по ее заблестевшим глазам, девочка ощутила зуд кладоискательства, как многие…
– Ага, – сказал вскоре Смолин, – вот она, Касьяновка. Не такие уж и дремучие места – километров сорок к северу от Курумана.
– А голос по-прежнему печальный?
– Ну да, – сказал Смолин невесело, – столько воды утекло… Шестьдесят с лишним лет, жизнь целая… Не говоря уж о том, что с золотом черт-те что могло за эти годы произойти… Давай спать, а? Нам завтра лучше бы двинуться ни свет ни заря…
Глава 6
Доморощенный вестерн
Сначала Смолин, еще в пелене тающего сна, ощутил чужое присутствие – и сон отлетел окончательно, однако чужак обозначился вовсе уж материально: что-то холодное, твердое и вроде бы довольно длинное давило на глотку лежавшего на спине Смолина. Он дернулся было, почувствовал нешуточное удушье – и осторожности ради замер.