Портрет
Шрифт:
— Будешь первый кавалер! — пытается шутить отец. — Только ты у нас к девушкам неподходчивый…
Женя готов обидеться, но вместо этого невольно улыбается:
— Первый кавалер!.. Вы же знаете, что я танцевать не умею.
Танцевать он в самом деле был не горазд. На школьных вечерах стоял среди товарищей, смотрел, как другие танцуют, а сам становился деревянным и, кажется, ходить в ту пору разучивался. В школе не было равных ему по силе, он занимался всеми доступными видами спорта, а вот танцы ему никак не давались.
«Неподходчивый — вот в чем загвоздка»… — вздохнул Женя, безутешно глядя на туфли.
Отец тем временем обувался.
— Куда? — испуганно повернулась к нему мать.
— А никуда! — весело ответил отец, щелкнул каблуками сапог и протянул матери руку. — Разрешите пригласить на тур вальса…
Мать растерянно огляделась, поправила косынку, потом кинулась к зеркалу. Женя видел, как она волновалась.
— Учись! — бросил отец Жене.
И начался вальс. Изба стала вдруг маленькой, тесной. Казалось, что в танце они обязательно что-нибудь заденут — ухват, табуретку, кровать, — вот-вот натолкнутся на угол печи или стола; но отец вел мать легко и уверенно. Женя смотрел, как плавны и точны их движения, и диву давался. Он уже перестал бояться, что они собьются или заденут что-нибудь; он с изумлением смотрел на чудесно преобразившуюся пару и совсем не замечал, что вальс совершается в безмолвии, без музыки. Кружась, они смотрели друг другу в глаза, и лица их были светлы и строги. «Какие они у меня…» — восхищенно смотрел на них Женя. Как будто отец не пил, как будто мать не горевала, как будто не было никогда ничего темного, тяжкого, а если и было, то не оно главное, а вот эта распрямленность, это нежное воспоминание о юности, эта готовность отозваться на чувство, отдаться светлому порыву…
Они замерли, отец поклонился, а мать, раскрасневшаяся, счастливая, позвала Женю:
— Иди, поучу тебя…
Женя встал, подошел к матери и словно впервые увидел, перерос ее на голову. Ее и отца. И от этого ему вдруг стало ужасно неловко, словно он не должен был этого делать, а сделал, словно он нарочно вымахал, чтоб они казались рядом с ним слабее и жальче. Он отвернулся и схватился за спинку стула.
— Вот моя дама, — прижал он стул к груди. — По крайней мере, не оттопчу ей ноги.
Жени кружился со стулом под отцовское «раз-два-три… раз-два-три…», но чувствовал, что вальс не идёт. Мать рассеянно улыбалась. Взгляд ее был задумчиво-мечтателен.
— Нынче вальс не в моде, — говорила она, чтобы хоть как-то облегчить Женины страдания.
И отец, добрая душа, туда же, согласно кивал головой:
— Нынче как зря танцуют…
А Жене от этого не легче, а тяжелее. Несколькими днями раньше он не то что танцевать, а и говорить о каком-то там вальсе не стал бы. Вспылил бы на отцовскую шутку о первом кавалере. А теперь вон до чего дошло: со стулом танцует!
С чего же это началось?..
Женя знал, что отвечать себе на этот вопрос рано или поздно придется, но почему-то едва ли не с испугом откладывал ответ, словно еще надеялся, что можно избежать неминуемого.
К счастью, готовы пироги и нужно идти за квартирантом-художником…
…Женя постучался, вошел. Хлебников, плотный, широкоплечий бородач, лежал на кушетке. Он даже не стал открывать глаз, так как узнал Женю по его несмелому стуку.
Работа — натюрморт с капустой — была почти окончена. Женя приблизился к мольберту, почтительно оглядел сочно написанный кочан. Хлебников молчал, но его молчание вопрошало: «Ну как?»
— Пастозно, — хмуро произнес Женя. Он не любил это слово, оно казалось ему манерным, чужим, но Хлебников учил выражаться академически.
Кочан был гладкий, тугой и напоминал самого Хлебникова с его животом навыкате.
Хлебников открыл глаза, покосился на Женю.
— Не нюхай картину. Картины нельзя нюхать.
Женя отступил от мольберта. Кочан ему понравился.
— Добротно сделано, — сказал он.
Хлебников толстой неуклюжей рукой поглаживал бороду. Доволен.
Женя всегда удивлялся, как удавалось Хлебникову своими пухлыми короткими пальцами так ловко управляться с карандашом и кистью. Движения его с виду были неуклюжи и небрежны, но на самом деле очень точны. «Подумаешь — руки! — говорил Хлебников. — Возьми Шишкина. Не руки были — лапы медвежьи, а что делал!»
Женя засмотрелся на холст и глубоко вздохнул: «Никогда мне не написать такой кочан!»
— Не вздыхай, мой юный друг, — потягивался на кушетке Хлебников. — Поднатореешь, целый воз капусты напишешь.
Женя с признательностью глянул на Хлебникова. О, скорее бы научиться писать так, как Хлебников!..
— А я ведь пришел пригласить вас на пироги с черникой, — спохватился Женя.
— Чую, чую, — повел носом Хлебников. — Иду.
…Квартиранта усадили за стол и не столько сами ели, сколько его потчевали. Впрочем, его не нужно было уговаривать: он поглощал пироги с огромным аппетитом. Мать с отцом откровенно любовались им, для них было истинным наслаждением — доставлять кому-то удовольствие Отец сиял и говорил:
— Молодец! Вот это я понимаю, это по-нашенски! Люблю, когда не чинятся, когда запросто…
Хлебников уплетал пироги, даря Веру Петровну, хозяйку, благодарными взглядами.
— По мне, — говорил он, — есть — так со смаком, пить — так с кряком, спать — с храпом, смеяться — так всем животом.
— А вот Женечка у нас не такой, — посетовал отец. — Широта-то в натуре есть, да он все теснит ее, широту свою.
Хлебников кусок, и поднял указательный палец, призывая к вниманию, хотя все и так готовы были внимать ему.
— Весь в вас, Иван Петрович, весь в вас, как говорится, и в суд идти не надо. На себя и пеняйте. Русский вы человек — все винитесь за то, что смеете жить, дышите, словно не своё берете…
— Верно всё это, верно… — смеялся отец.
— Вот ведь как вы на стуле сидите? На краешке, на самом краешке!.. И Женя тоже.
— И то верно — на краешке, — соглашался отец, — ну, а винюсь — потому как есть за что…
— Допустим, допустим… — внушительно басил Хлебников. — Вы — ладно, вы нашли себе грех — и все, так сказать, в порядке, есть за что виниться. А Женя-то по какому случаю натуру свою теснит? Вон даже пироги и те не ест.