Портрет, Мрожек Славомир

Портрет

на обложку

Мрожек Славомир

Шрифт:

Великий... Может, и великий. Откуда мне знать. Я тоже думал, что великий, Дух Эпохи. Вот только сортирной бумаги не было. "Небо штурмуя, презрели материю". И теперь не достать. Но какое это может иметь значение по сравнению с величием. Так я думал. А те непообсохшие головки... Точно так же: что они значат перед лицом Духа. Когда-нибудь пообсохнут и все будет ладненько. Так для меня все и уравнялось. Что отрубленные головы, что сортирная бумага.

Пауза.

ГОЛОС С УЛИЦЫ. Кастрюли паять!

Пауза дольше предыдущей.

БАРТОДИЙ. В футбол играют. За рекой...

Пауза.

А результат матча был один - ноль. Кроме единицы - никаких больше номеров. До первого - рассчитайсь.

Пауза.

Все мы были нулем, а он был один.

ГОЛОС С УЛИЦЫ (на этот раз ближе). Кастрюли пая-я-ять!

БАРТОДИЙ. Есть поговорка, что шлюха - это не профессия, что это характер, а Сократ говорил: "Познай самого себя". Что он имел в виду, я так до сих пор и не понял. Мне только известно, что меня люди знают. "Кто меня не знает, тот меня узнает", как говаривал капитан Зюлковский. Может, в одиночку и не распознаешь другого, но уж вдвоем, втроем... А что, если таких, что тебя знают, много больше. Ну, скажем, сто тысяч. Нет, это я, конечно, хватил. Человека нужно познать вблизи. Мы-то капитана Зюлковского лично знали.

ГОЛОС С УЛИЦЫ (близко). Кастрюли пая-я-ять!

БАРТОДИЙ (наблюдая за играющими в футбол). Гол!

Бартодий ставит кружку на пол возле окна, подходит к стулу, достает из кармана куртки футляр для очков, вынимает из него очки. Надевает их, кладет футляр в карман брюк, возвращается к окну.

Ой, сколько их! Одни пацаны. Больше, чем полагается... Больше, чем по двенадцать, намного больше... (Считает.) Один, два, три... пять... восемь... одиннадцать... тринадцать, четырнадцать, пятнадцать... Девятнадцать, двадцать, двадцать один, два, три, четыре, да! Двадцать пять, двадцать шесть... тридцать! Тридцать один, тридцать два, и всем играть хочется, тридцать три, четыре... (Оборачивается к Анатолю.) Никак не сосчитать, все время мелькают. (Снова оборачивается к окну.) Ну и свалка там! (Снимает очки, достает из кармана футляр и убирает в него очки.) Зато мяч у них фирменный. Не то, что у нас тогда. Мы-то играли тряпичным. (Убирает футляр в карман и оборачивается к Анатолю.) Ну что, почитаем? (Отходит от окна и снова садится на табурет возле Анатоля. Берет книгу, перелистывает несколько страниц, читает.)

"Я, топчущий развалины, поросшие крапивой,

Как быть могу судьей людских деяний?

Мой край - в веках не понятое диво,

У ног лежит травой воспоминаний.

Красные крепости, престолы государей,

Над головой потоки проводов и крыльев,

Едва возникнув, рассыпались в пыль.

Где стен обломки, где ленты алых зарев,

Где башни старые? Все облака укрыли

И день, что и тогда, в былое время, был".[7]

ГОЛОС С УЛИЦЫ (удаляясь). Кастрюли пая-я-ять!

1 Можно использовать широко известную в 60 гг. польскую песню: "Налево дом, направо дом, и Висла перед нами..."