Попытка к бегству

Ночь опустилась на Калачевск. Но можно ли было утверждать, что в эту ночь в городе спали абсолютно все его граждане? Нет, этого со всей смелостью и ответственностью утверждать было нельзя.

Не спал, например, шестидесятилетний регулировщик уличного движения сержант Джумакарасев. Не спало подавляющее большинство калачевских влюбленных. Не спала чья-то соседка тетя Паша. Не спал калачевский изобретатель Яша Антимиров, не спал средней руки номенклатурный работник, директор местного хлопкоочистительного завода гражданин Бобылев. Многие не спали. Уж такова жизнь, и изменить тут ничего нельзя.

Не спалось влюбленным, которые обязаны были выполнить программу по количеству вздохов при луне, а также выслушать соловья.

Чья-то соседка тетя Паша страдала ревматизмом и бессонницей, вспоминала свою бурную молодость и думала о смысле жизни.

Яша Антимиров не спал потому, что изобретал Машину Времени — МВ-1. Сейчас Яша сидел в одном из залов Института кибернетики и теребил свою шевелюру. У всех перечисленных были веские и уважительные причины не спать.

Но почему не спал в эту ночь товарищ Бобылев? Почему всесильный сон не хотел склоняться к его изголовью?

Егора Гавриловича Бобылева считали железным человеком, человеком что надо, душой-человеком. Он мог пробить, провернуть, оформить, и вообще раскрутиться. У него были такие связи, что местные власти его просто боялись. Он возглавлял как бы государство в государстве. Его хлопкозавод обходили комиссии, избегали ревизоры, контролеры и прочие проверяющие. Тут было все железно, все в ажуре, и никому не позволялось совать туда свой нос. Многое мог Егор Гаврилович. Но одного он не мог — спать с чистой совестью.

Да, Егор Гаврилович не спал потому, что у него была нечистой совесть, хотя он уверял, что это от переутомления на работе.

Уже давно спит на соседней кровати его супруга Агнесса Гарасимовна, а он все еще таращит глаза в темноту и что-то шепчет потихоньку про себя.

Правда, в своей спальне, обставленной с королевской роскошью, он чувствовал себя в относительной безопасности, считая почти по-английски: «Моя спальня — моя крепость», но заснуть не мог.

Из памяти не уходило видение. Видение смутное, мимолетное, но тревожное. Ему все видится один и тот же симпатичный молодой человек, который задает такие, например, вопросы:

— Егор Гаврилович, а откуда у вас это? Ведь при вашей зарплате?..

А Егор Гаврилович объясняет, как бы оправдываясь:

— Все своими руками заработано. Понимаете, с раннего детства приучен к труду.

На лице собеседника искреннее восхищение трудолюбием Егора Гавриловича:

— Скажите! Никогда б не подумал! А вот вы ездите в круизы. И ведь каждый же год. Вместе с женой вокруг Европы, и даже дальше. Да знай об этом Юрий Сенкевич, умер бы от зависти. Самому Туру Хейердалу до вас далеко.

— Врачи! — быстро находится Егор Гаврилович. — Они, они во всем виноваты. Заставляют. Просто вот так силой и заставляют! Очень их мое здоровье беспокоит. Шумы, говорят… И пульс. Очень, очень я слаб здоровьем, — горестно сообщает Егор Гаврилович.

Молодой человек сочувственно качает головой: да, со здоровьем не шутят.

— А вот скажите, есть ли у вас сберегательная книжка?

— Книжечка? Сберегательная? Так это же пустяки! На ней у меня всего триста два рубля. Показать могу, — голос Егора Гавриловича крепнет, становится уверенным, тут он совсем не врет.

— А в тайничках? В схоронках? Ну-ка, Егор Гаврилович!

Егор Бобылев молчит, а молодой человек задает новые вопросы:

— А кому вы регулярно отправляли суммы, — и немалые суммы! — в таких вот конвертах? — И показывает ему размер конверта.

— Это заработанные, понимаете? Так ими поделиться надо… Вмазать, так сказать, подмазать.

— И кому же вы вмазывали и кого подмазывали?

— Ну, это вы слишком! Я такие имена и называть не смею!

— А вы посмейте, посмейте, Егор Гаврилович.

— Да вы что? На кого замахиваетесь? Да они и меня, и вас!.. Да я лучше один сидеть буду… Это же такие люди! Что вы!

Симпатичный молодой человек все понимает и принимается объяснять, что за такие действия Уголовным кодексом предусмотрены наказания.

— Да что вы говорите! — поражается Егор Гаврилович. — Предусмотрены? Но, думаю, знать мне это ни к чему.

— Вы полагаете, что они вас вытащат? — сомневается молодой человек. — Ну те, кого вы не можете назвать? Не надейтесь, они сами… того.

Но Егора Гавриловича убедить невозможно. Те наказанию не подлежат, и Уголовный кодекс им нипочем. И спокойствие нисходит на Егора Гавриловича. Зря старается этот юноша.

Егор Гаврилович успокаивается в своей спальне, душная дремота подкралась к нему, но это блаженное состояние прерывает резкий звонок.

— Иди, открывай, — приподнялась на локте Агнесса Гарасимовна, — опять твой ирод нализался!

— Не может быть, — удивляется Егор Гаврилович. — Он был трезвый, когда мы с ним расстались.

Дело в том, что у семьи Бобылевых был свой злой гений, заведующий лабораторией завода, правая рука Егора Гавриловича — Людовик Аванесович Монета.

В родословной этого человека сплелись украинские, армянские и французские корни, в которых он и сам не мог разобраться. У Людовика Аванесовича была неизлечимая страсть: когда у него случался запой, он обязательно звонил в дверь квартиры своего шефа после двенадцати часов. Где бы ни находился, сколько бы ни выпил, он все равно тащился к двери Бобылевых, и если приходил раньше двенадцати, то терпеливо ждал своего часа, сидя на холодных ступеньках, а потом начинал шуметь. Если Бобылевы не пускали его, он кричал на лестничной клетке: