Пониматель
Шрифт:
А в тот день, когда мимо нас пронеслась в город директорская "Волга", Толя сказал:
– Я со сторожем совхозного склада договорился. Он отвернется, когда мы трубы потащим. Пока этот вернется (он кивнул вслед угасающему пыльному шлейфу), все закончим. Здешние ребята помогут. А сварку шабашники сделают, они тут свинарник строят. Ну, скинемся им...
Сначала собралось человек пять. Потом подошли еще. Потом народа набралось столько, что все поучаствовать смогли только символически. Было х_о_р_о_ш_о_ - как бывает всегда, когда много людей единодушно делают доброе дело. Толя стоял в сторонке и беззлобно ворчал на подходивших: "Где же вы раньше были?.."
Шабашники денег не взяли. Толя принес от родителей здоровенную бутыль домашнего вина, и мы - что греха таить - распили ее спаявшимся за время работы коллективом. Толя, захмелев, сказал:
– Письмо это я сам написал...
Появляются наши. Я стою в прихожей, рядом Амиран и Шурик. Нам видно, как редакция, строго соблюдая субординацию, выстраивается на лестничной площадке в колонну по одному. Впереди, понятно, редактор.
Шеф в точности повторяет вчерашнюю процедуру: наклоняется к Гале, шепчет ей на ухо, после поворачивается к гробу поправить цветы. Цветы сегодня в порядке, но он все равно проводит по ним рукой - поправил, значит. Ребята по очереди подходят к Гале, она кивает каждому, но, по-моему, никого не слышит.
Входит Ира. Я хочу, как обещал, дать знак Гале, но она уже смотрит на Иру во все глаза. Как она узнала ее? Как Пониматель - _п_о_н_я_л_а_?..
Ира не идет вокруг гроба, она застывает у двери. Так, чтобы видно было непреклонное лицо Толи. Она бледна, губы ее плотно сжаты. Она здесь, и она далеко. И я вижу: ничего у меня с ней не было, ничегошеньки.
Вдруг что-то происходит. Я не сразу соображаю: умолкла музыка, кассета открутила свои полчаса.
Кончилась музыка. Кончилась жизнь.
Тишина. Шелест шагов и голосов.
Щелчок. Снова реквием.
Жизнесмерть Толи Ножкина продолжается.
Входит Пониматель. Становится рядом со мной.
Выносят цветы. "Ой, Толя, Толя!.." - кричит какая-то бабка, одетая в плюшевый малахай.
Сосед - мужичок с ноготок, принявший на себя ношу распорядителя (редко когда не найдется такой мужичок), говорит:
– Гроб должны нести товарищи.
Товарищи - это мы.
На повороте Олег оступается. Остальные удерживают гроб, но он наклоняется, и Толины руки, до того покойно лежавшие на груди, начинают сползать вбок; видно, что запястья притянуты друг к другу бинтом.
Связанные ради покойницкого порядка руки - как подрезанные крылья зоосадовских птиц.
Выходим на улицу. Я меняю Амирана. Впереди подставляет плечо Пониматель.
На земле тонкая пленка снега. Но небо чистое, голубое. Не холодно.
Мы проносим Толю мимо людей, столпившихся у подъезда, мимо машин, которые повезут нас в М., мимо редакторской "Волги", со скучающим шофером за рулем.
У траурного автобуса заминка, заело дверь.
Стоим, ждем. Онемела рука. За спиной плач.
Понимателю тяжело. Он дышит хрипло, отрывисто. Я моложе, мне легче. Больно режет плечо.
Пониматель поворачивает голову ко мне. Как я не заметил этого раньше: у него и у Толи одинаковое выражение на лицах - строгое, непреклонное.
Наконец задвигаем гроб в автобус. Брат Толи хочет залезть следом. Мужичок-распорядитель его останавливает.
– С гробом поедут товарищи. Родственники должны в машине.
Подполковник не спорит. Только оборачивается и бросает короткий и виноватый взгляд на строгое лицо младшего брата.
– Самые близкие, пожалуйста, - просит-командует мужичок.
У Толи не было _б_л_и_з_к_и_х_ друзей. Самые близкие - мы. И мы Амиран, Пониматель и я - забираемся в автобус.
Занимает свое место шофер. Включает - прогреть - мотор.
Я смотрю в окно. Вижу, как ребята толпятся у "рафика", одолженного по такому случаю у типографии; лицо Иры белее снега, с нею неладно; Амиран (он, похоже, тоже кое-что знает, наш молчаливый Амиран) выходит, берет Иру под руку. Вижу, как бьется в крике Толина мать, - ее никак не могут усадить в машину. Вижу, как; прижав к себе дочку, стоит потерянно Галя. Вижу, как некурящий редактор просит у шофера сигарету, затягивается и кашляет.
А рядом, у моих ног, лежит в деревянном ящике Толя - совесть редакции. А рядом - напротив меня - сидит Пониматель.
Автобус медленно трогается, и я вижу, как из переулка выбегает Сын героя с венком в руках. Он растерянно оглядывает готовые поехать машины и, увидев свободные места в редакторской "Волге", дергает дверцу. Пока он втискивает венок на заднее сиденье, я успеваю прочесть на ленте: "Другу Толе".
Слышу (откуда-то издалека) голос Понимателя:
– Сын героя боялся Толю. Такие, как он, всегда боятся таких, как Толя. Сын героя боялся Толю и завидовал ему.
Сына героя зовут Игорем.
– Мне больше нравится, как назвал его ты. В этом есть смысл.
– Откуда ты знаешь, как я его назвал? Кто ты, Пониматель?
– Пониматель и есть, только с маленькой буквы. Это не прозвище, это призвание.
– Телепат по призванию... Или нет, иллюзионист в маске сумасшедшего...
А рядом, у моих ног, лежит в деревянном ящике Толя - совесть редакции. Нелепый разговор, и все - нелепо.
– Ни то и ни другое, - отвечает Пониматель.
– Все дело в бомбе. Нет, не в атомной, в каждом из нас спрятана бомба во сто крат ее страшнее. Помешать катастрофе может только _п_о_н_и_м_а_н_и_е_ человека человеком. Потенциально к этому готовы все люди; но ждать - смерти подобно, и они, Пониматель вдруг машет рукой вверх, в потолок автобуса, - они решают ускорить естественный эволюционный процесс. Они отбирают по каким-то им одним ведомым признакам группу людей и будят в них _п_о_н_и_м_а_н_и_е_.
Шизофренический бред, замешанный на благородных помыслах и безудержной фантазии, стирающий грань между откровением и прописной истиной.
– Они - зеленые человечки?
– Называй их как тебе нравится И верь мне.
Он возвращает меня к действительности. Только ненормальный способен вести такие речи, сидя подле покойника в автобусе-катафалке. Передо мной снова тот Пониматель, которого я знаю давно, - назойливый, но безобидный чудак. Необъяснимое и необъясненное сразу отходят на второй план. Стыдно становится, что я поддался на этот разговор.