Полынья
Шрифт:
Кто-то остановился рядом, прикуривая, ломая спички. Не поздоровавшись, хотел уйти.
– Толя!
Андала хмуро сплюнул под ноги:
– За рыбачка пришел просить?
– Надо поговорить.
– Обожди...
– Он взял у матроса фонарь.
– Иди за мной.
Спустились к конфискованным лодкам.
Андала тотчас нашел среди них лодку Гриппы и, распахнув трюм, ткнул лучом... Суденко увидел птиц, сваленных в кучу: чирков, гаг и гагар и серых гусей с длинными клювами. Печально смотреть на любую смерть, но в особенности на мертвых птиц, еще недавно летавших в небе, а теперь перепутавшихся шеями, словно удавленных одной рукой, сваленных в мерзкую кучу... Было тут и еще разное: ляжки оленя с лежащей отдельно отрубленной головой; несколько бочек отборных, продушенных специями, омулей, сигов, крупных гольцов. Впрочем, Суденко посмотрел только на птиц. На остальное глянул вскользь.
– А теперь - проси...
Суденко молчал, понимая, что говорить рано. Пусть в Андале выкипит злость, как вода в его самоваре...
– Молчишь?
– Сокола при мне. Он не виноват, с соколом.
– Почему так?
– Мог броситься на человека.
– Брось!
– Андала рассмеялся, выдыхая дым.
– Я никогда не видел, чтоб они бросались. А что топят они в море - ложь! Да он тебе просто затемнил мозги... Ты посмотри, что брал: почти одних гусей, белое мясо... А ведь я, хоть знал, что он гад... я от него ожидал чего-то... Я б знаешь что...
– он вынул из кобуры пистолет, положил на ладонь, - я б его расстрелял на твоих глазах, собственноручно! Если б дали приказ...
– Приказа не будет.
– За природу? Будет! Уже пора давать.
Андала сунул пистолет обратно.
– Толя, верни лодку.
– Ты меня, кажется, просил: не вмешиваться в твои дела, - ответил он. Я тебе обещал. Чего же ты теперь лезешь в мои?
– Это тоже мое дело.
– Если ты просишь за личное, если ты говоришь так...
– его голос зазвенел яростью, - то ты мне враг!
– А теперь скажи: как можно забрать лодку?
– Составим протокол с описью преступления. А лодку-через магазин. Покупай любой, кто имеет право.
– Могу купить я?
– Выкупить для него? Как только он включит мотор, я ее возьму опять. По новой статье.
– Ему надо уехать.
– Вот это правильно. В его интересах... Я ему дал срок до ноля.
– Как же он уедет без лодки?
– А это меня не касается! Хоть круизом вокруг Европы...
– Я эту лодку возьму, - сказал старшина, тоже закипая.
– Верну любой ценой, можешь быть уверен! Но у меня времени в обрез, мне жалко время. Я тебя навел на след, и я тебя прошу в последний раз: продай лодку мне! Закрой глаза, что он уедет. Лучше уступи сейчас, чтоб не делать потом.
– Ничего ты не добьешься, Жора, - ответил он спокойно.
– Вот я сейчас перееду ее катером, и все.
– Вот ты, Толя, сказал, что я тебе враг. Но я стою с тобой. Ты Гришу Ковшеварова возил под конвоем. Не глянул вчера, как он глотал кровь... Так знай! Никогда, ничего я не сделаю для тебя. Если я тебе враг, то и ты мне.
Андала помолчал в темноте, как бы присматриваясь.
Потом сказал:
– Кто же с вами пойдет завтра? Кто будет вас вести? Кто из нас прав, я или ты?
– Толя, уступи!
– Ладно...
Пока Гриппа отлучался, посидел возле лодок на его месте, слушая, как грохочет на берегу разный металлический хлам. Ветер продувал гавань, сбивая снег, который шел редкими струями, приоткрывая огоньки. Какая-то женщина в тулупе, закутанная по глаза, ходила неподалеку, охраняя баржу с вином. Думалось обо всем как-то тускло, невнимательно. Не выходил из памяти утопленник, которого привезли. Нельзя определить точно, не определишь по рукам. Но это мог быть он, Володя Марченко.
С той стороны, куда ушел рыбак, послышались шаги... Суденко привстал удивленный: Гриппа должен был подъехать с воды.
Это был не Гриппа, а матрос Андалы.
– Товарищ старшина! Разрешите обратиться?
– Обращайтесь без "старшины". Я не на службе.
– Товарищ старшина...
– Он вынул конверт с арктическим штемпелем. Напишите, пожалуйста, свой адрес.
– Зачем вам?
– Я вам напишу со службы. Разрешаете?
– Почему же нет? Много привезли птиц?
– Полный катер! Еле рулевку могли крутить.
– Счастливо дослужить.
– И вам счастливо!
Подъехав, Гриппа вернул деньги.
– Не взял за лодку?
– Сказал: "Уезжай, чтоб не вонял!.."
– Знаешь, кто тебя выдал? Я.
– Зачем?
– Сам не знаю.
– Хочешь прокатиться?
– Что ж, поехали...
16
Прошли "Ясную погоду", которая работала в автоматическом режиме как маяк. В окнах были видны лоцманы с простынями, одеялами, укладывавшиеся спать. Это была их плавучая гостиница, в которой они поселялись на время навигации, и, помня их других, всегда подтянутых, одетых по форме, воплощавших строгую красоту моря, он видел сейчас просто пожилых уставших людей, наверное, думавших о семье, о возвращении к дому. Остался позади ледовый буй Экслипс с воющей сиреной, отхаживавший вприсядку на волнах. Обминули караван "Агата", втягивавшийся в пролив пунктиром красных огней. Обогнули город на воде, от которого остались разрозненные кварталы, и по мелюзге, шнырявшей среди них, было ясно, что скоро и эти пароходы снимутся с насиженных мест, и через несколько часов здесь будет просто море. Отсюда Гриппа сделал знакомый поворот, нащупывая за приметной рябью черные островки, и начал отклоняться к ним. Возможно, к бухте Чулок, где были в прошлый раз, показавшейся тогда обманчиво зеленой, а теперь оглушившей черной тишиной.
Опять Гриппа привез с умыслом, для чего-то... Быть может, и осталось что-то недоговоренное между ними. Только приходит ли откровение из-за того, что нужно? Поэтому сразу принялись за работу, которая их сближала. Осмотрели двигатель, расклепали борт, где была течь. Окатили лодку свежей водой и вытерли начисто, чтоб просыхала. Гриппа торопясь прочистил затертый Андалой трафарет. Суденко посмотрел на то, что Андала затер, а Гриппа восстановил опять: "Арктика".
– Хорошее название.
– Уже выправил пограничный пропуск на следующий год...
– Рыбак ругнулся от огорчения.
– А теперь куда денешься? У нас хозяин один.
– Теряешь в заработке?
– Тут дело не в деньгах, - ответил он.
– Дело в жизни. Я погибать не намерен, но я должен иметь право на риск. Это у нас оговорено с женой.
Суденко понял, что он сказал...
Гриппа прав: только в окружении опасности, когда жизнь качается, как на весах, открываешь истинную цену супружества, объединения любви. Такая любовь недоступна проклятию скуки, и если она уходит, то лишь полностью себя испепелив, чтоб вновь разгореться в воспоминаниях. Эта способность на риск, а также любовь к женщине были в нем привлекательны, хотя сказал он на сей раз не с обычным пафосом, а как о чем-то заранее обдуманном и принятом, как семейная жертва. Но как бы там ни было, он выделил эту потерю как главную, что невольно тронуло Суденко.