Чтение онлайн

Сержанты невольно пригнулись, когда над ними пролетал такой «пикирующий бомбардировщик». Наверно, они испугались инстинктивного беспорядочного «бомбометания».

На шум случился строгий прапорщик, по должности — старшина батареи. Он внимательно оглядел крепко обнимающегося с Горбачевым дневального — у того от ужаса, что он не на тумбочке и не отдает честь, стали закатываться глаза. Потом старшина посмотрел на наши скульптурные композиции, приподнял за козырек фуражку, причесал волосы и прогрохотал:

— Чего, костюмчики не подошли?

Мы все молчали. Тогда он продолжил:

— Ну и хрен с вами! Присягу за строем принимать будете.

И ушел, не попрощавшись.

Один из самых сообразительных сержантов сказал, чтоб разрядить ситуацию:

— Вольно. Разойдись.

Мы пожали плечами и стали расходиться. В это время из-за наших спин выдвинулся маленький, щупленький питерский пэтэушник Степанов:

— Товарищи сержанты! — начал он, старательно имитируя отдание чести, — разрешите мне свою парадку забрать!

Младший сержант Гореликов, ближайший к Степанову, удивился:

— А ты что, не получил ее?

— Получил!

— Ну, и куда ты ее подевал?

— В каптера бросил! — с достоинством ответил Степанов.

— Зачем? Что, тоже рост не подошел? — спросил Гореликов.

Тот в ответ только пожал плечами: мол, все бросали — и я бросил. Посмеялись немного. Но через десять дней нам всем действительно пришлось принимать Присягу за строем, чтоб не портить торжественного момента для немногочисленных родителей, ветеранов и старшего командного состава. Впрочем, обиды никто не испытывал.

В парке Муса выстроил все наше отделение, вежливо попросив меня присоединиться к строю. В этой вежливости была скрыта какая-то подлость. Васька-Бык, как ни в чем не бывало, расхаживал взад — вперед. Цыган бессмысленно выпучивал свои коричневые коровьи глаза в никуда. Мне так захотелось куда-нибудь исчезнуть, что лишь осознание своей гражданственности помогало сохранить спокойное выражение лица.

— Равняйсь! Вольно! Смирно! — заревел Муса.

Некоторые, еще не совсем привыкшие к закидонам нашего большого босса, слегка расслабились.

— Не понял, румыны! Была команда смирно! — прогрохотал прапорщик и подался вперед. Малодушные должны были от этого движения падать в обморок. Васька-Бык тоненько захихикал.

— Товарищи солдаты! — продолжил Муса. — Все неуволенные в запас — два шага назад шагом марш!

Я оказался перед строем.

— Отлично! Почему мы здесь сегодня собрались? Кто скажет? — он обвел взглядом настороженных солдат. — Рядовой Цыган!

Цыган покрутил глазами и квакнул.

— Я думаю, вы все согласитесь с этими словами. Молодец, Цыган!

Муса постоял, покачиваясь с носка на пятку, не обращая на меня никакого внимания. Брюхо его слегка колыхалось под кителем, полностью заслонив от меня Быка. Мне представилось, что тщедушный Васька, наверно, легко мог поместиться во чреве этого гиганта. И я вообразил себе картину, как прапорщик пожирает другого прапорщика. Ваишник недовольно хмурит брови, стреляет глазами, шевелит усами, но молчаливо поглощается Мусой, который виделся мне эдаким крокодилом из сказки Чуковского, лопавший Бармалея.

— … каждый из вас понял, что здесь правила устанавливаю я! — донесся до меня голос командира. — Верно, Цыган?

Тот вздохнул.

— Чего ты шумно дышишь? Ты что — лошадь?

Цыган вздохнул еще глубже.

— Каждый из вас уедет домой после службы в ОРМ настоящим воином: с дембельским альбомом, прошитыми белым кантом погонами и фуражкой с набитой тульей. Девки за вами будут бегать табунами, солнечные зайчики от значков и медалей будут вызывать слезы у беззубых дошкольников, старики будут махать вам вслед руками, радуясь за защитников отечества! Все это у вас будет! Но никогда не будет у него! — тут он указал на меня пальцем, копируя жест Ильича.

Я удивился, но не подал виду. Из-за живота оратора выглянул Васька-Бык и пытливо уставился на меня, будто первый раз видел.

— Это, товарищи солдаты, не воин. Это — господин студент! — Муса вплотную подошел ко мне. — Поэтому он не может быть ни сержантом, ни рядовым, ни даже ефрейтором. Где наша черная метка? — он обернулся почему-то к Передерию.

Тот растерянно стал шарить по своим карманам и недоуменно развел руками.

Муса торжественно, как жрец инков при жертвоприношении, поднял руку, двумя пальцами уцепился за мой погон и с треском легко оторвал его вместе с рукавом.

— Вот она, наша черная метка! — замахал он, как знаменем моим несчастным погоном. Строй потрясенно молчал. Даже Цыган непроизвольно открыл рот.

— Цыган! Рот закрой — трусы видать! — не унимался прапорщик. — Низложен, господин студент! Все! Нет не все!

Он оторвал второй погон, чуть ли не с моей рукой:

— Вот теперь — все!

— Спасибо, Александр Петрович! — только и сказал я.

— Иди, иди! Была бы моя воля, служить бы тебе еще, как медному котелку! — сквозь зубы прошипел Муса.

Я быстренько шмыгнул в открытые ворота одного из боксов, в хорошем темпе пробежал к двери в вулканизаторную, попытался ее открыть, но безуспешно. Конечно, после таких напутственных слов можно было этого ожидать. Но не напрасно у меня был ключ — дубликат, которым я пользовался вечерней порой в наряде, чтоб в уединении почитать полчасика. Внутри, слава богу, ничего не изменилось, я сдернул из шкафа с вешалкой вместе свою гражданскую одежду, схватил свои дембельские полуботинки и помчался к выходу. Как раз вовремя. Потому что группа захвата уже топала сапогами по боксу, повторяя мой маршрут. Но вышел я через другую дверь, парадную, никем не перекрытую. Заспешил, было к воротам, но потом подумал: