Полигон
Шрифт:
– Да. Ненадолго. Кожин всего лишь освободил место для новых бригад – из соседних группировок. Свято место пусто не бывает. Его займут. Скоро. Если Ростовск не уничтожат раньше.
Приветствие виртуального мэра-коменданта – профессионально смонтированное и грамотно поданное, оказалось кратким: собственно приветствие, шаблонное поздравление с очередной победой и банальное пожелание-напутствие на день грядущий. А большего, в общем-то, и не требовалось.
После такого официоза редко показывают что-то стоящее. Юла уже тянулась к манипулятору – отключить комп – как вдруг…
Крупный план! Лицо Славки! Измученное, никакое лицо…
Юлька, вскрикнув, отдернула руку.
А на экране – другой крупный план. Ночка! И тоже выглядит неважно. Да и как она должна была выглядеть, если…
– …Прямое включение с Эшафота, – отрапортовал голос за кадром, – Осужденные – бывший оператор службы наружного наблюдения и бывшая сотрудница службы секретарей-референтов аппарата мэрии – обвиняются в измене. Вина обоих доказана полностью.
Все! О составе преступления в эшафотных репортажах всегда говорилось мало. Гораздо больше эфирного времени уделялось приведению приговора в исполнение. Смертного приговора…
Выходит, ошибся Славка. Выходит, не так уж ценен «оператор номер один» Вячеслав Ткач для Федерального Полномочного посла и его «Мертвого рая». И секретарша с несерьезным ником «Ночка» тоже, значит, не шибко-то нужна Кожину. Раз обоих – на Эшафот.
Крупный план увеличился до неприличия. Славка, Ночка. Ночка, Славка… Камера наезжала, ползла по лицам смертников. Словно могильный червь – медленно, не торопясь, переваривала каждую пору кожи, каждую каплю пота, каждый прыщ и каждую волосинку.
Когда человека рассматривают вот так, будто под микроскопом – это не самое приятное зрелище. А желание вызвать неприязнь аудитории к двум преступникам у телевизионщиков было очень сильным.
– Ваши знакомые? – Николай смотрел на экран, на Дениса, на Юльку.
Денис кивнул:
– Да. Славка. И Ночка. Ирина…
– А девчонка ничего, – заметил орг.
Денису захотелось его убить. Наверное, за этот невозмутимо-спокойный тон.
А телесюжет…
– На связи – наш специальный корреспондент…
…продолжался.
Продолжалась подготовка к казни в прямом эфире. Да, на этот раз – именно в прямом!
Невидимый, неведомый (времена, когда «специальных корреспондентов» принято было представлять и показывать, давно канули в лету) спецкор чуть замешкался, поперхнулся, закашлялся. Нервно забубнил мимо микрофона. Быстро исправился. Чья-то тень мелькнула на заднем плане, откуда-то донесся сдавленный шепот… Мат, что ли? Мелкие огрехи, которые при монтаже и компьютерной обработке непременно бы вырезали, действительно свидетельствовали о прямом включении.
Шок. Потрясение. Состояние ступора. Торопливый лепет специального корреспондента с эшафотной аккредитацией лился из динамиков и уплывал куда-то мимо Дениса. Слова… Вода… Ничего не значащие слова. Никчемная вода. Информационный поток огибал мозг, не задерживаясь, не цепляя. Пока…
А камера все выдавала в эфир частицы Эшафота. План за планом. Крупный, средний…
Знакомая по предыдущим репортажам небольшая округлая комнатка – черная, без окон. Но света много – он идет от ослепительно-ярких ламп вверху. Самих ламп, правда, не видно – не попали в кадр. А света – много.
В полу красной линией обозначены очертания люка – огромного, больше человеческого роста в диаметре. И в радиусе. Опрокидываемого в нужный момент под ногами смертника. Сверху свисает удавка из гибкого оголенного провода. Скользкого провода – такая петля затягивается мгновенно. Рядом – черный пластиковый мешок. Того, что на голову. Чтоб скрыть от приговоренного последний кусочек этого мира. И укрыть мир от укора выпученных мертвых глаз. Эстеты, блин, заплечных дел… Или просто таково требование цензуры – этого Денис не знал.
На люке уже стояли осужденные. В самом центре. Руки – связаны за спиной. Лица – белее снега. Интересно, каково это – оказаться на круглом пятачке Эшафота? За красной линией, откуда нет возврата? Нет, совсем-совсем неинтересно. Не дай бог там оказаться.
Славка всхлипнул. Или Ночка? Или оба?
Всхлипывала Юла.
– Не понимаю, – нахмурился Николай. – Тут же одна петля. И один мешок. Их что, по очереди повесят, на одном проводе?
«Действительно, странно», – отстраненно согласился Денис. Так не принято. Так не было раньше. Никогда. Однажды на Эшафоте казнили трех группировщиков. И всех троих вздернули одновременно, сразу. В открытый палачом провал рухнули три тела и гудящими струнами натянулись три оголенных провода.
Эшафот просторен, Эшафот построен с запасом. При желании здесь можно вешать по пять-шесть человек зараз. И по десять, если нужно. А если очень прижмет, на люк поместится добрая дюжина. Да хоть полтора десятка встанет!
Так почему же сейчас?
– Амнистия! – торжественно объявил прячущийся за кадром спецкор.
Че-го?! У Дениса отвисла челюсть. «Амнистия» царапнула и вывела его из оцепенения. Уж слишком неуместным в репортаже о смертной казни казалось это слово. Амнистия и Эшафот… Отстраненость ушла. Засбоившая, пробуксовывающая мысль вновь обретала скорость, вновь обращалась к реальности.
– Личная амнистия Федерального Полномочного Посла! – продолжал невидимый спецкор. Кажется, он входил во вкус и уже не терялся в непривычной обстановке прямого включения. – Но только одна. На двоих.
Теоретически правом единоличного помилования в Ростовске обладали два человека: мэр-комендант и федеральный посол. Но одно дело – обладать и совсем другое – пользоваться. Ни Кожин, ни Черенков не пользовались. Ни разу. Как же! Даровать жизнь смертникам. Нарушителям. Преступникам. Что за варварская дикость?! Что за дикое варварство?! Интересно, откуда же сейчас у Кожина вдруг попер гуманизм? Из каких таких дыр?