Полиция памяти
Шрифт:
Annotation
Внутри нашей памяти мы все абсолютно свободны.
Этот роман, написанный еще в 1994 году, актуален во все времена. Он о неизбежности потерь и тонкой, но крепкой связи человека с его памятью. Об определяющем свойстве памяти. О том, что, если изъять память из человека, на ее месте останется не заполняемая ничем пустота. Память, заключенная подчас в самых привычных бытовых вещах, таких как лента для волос, почтовая марка, птица, фотокарточка или губная гармошка, и есть главный герой этого ненаучного, но фантастического действа, палитра которого простирается между социальной сатирой, утопией и кафкианским трагизмом.
Всем любителям «1984» Джорджа Оруэлла, «451 градус по Фаренгейту» Рэя Брэдбери, «Женщины в песках» Кобо Абэ и «Страны Чудес без тормозов» Харуки Мураками.
Ёко Огава
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
Ёко Огава
ПОЛИЦИЯ ПАМЯТИ
1
Иногда я думаю: а что же исчезло с острова самым первым?
— Давным-давно, задолго до твоего рождения, вокруг было столько разных вещей, что и не сосчитать, — часто рассказывала мама, когда я была еще совсем маленькой. — Прозрачных, ароматных, ярких, блестящих… Таких прекрасных, что ты и представить себе не можешь! Но люди этого острова, как ни жаль, не смогли удержать эти вещи в своем сердце. Все, кто живет на острове, должны утрачивать их одну за другой. Вот и у тебя скоро наступит такой день, когда ты утратишь что-то впервые.
— Это страшно? — с тревогой спрашивала я.
— Нет, не бойся. Это не больно и даже почти не грустно. Однажды утром ты откроешь глаза и обнаружишь — что-то исчезло, а ты и не заметила. Вот тогда зажмурься покрепче и прислушайся. Ты заметишь, что утренний воздух течет немного не так, как вчера. И поймешь, что именно ты утратила — и что исчезло с острова навеки.
Обо всем этом мама рассказывала, лишь когда мы были в ее подземной мастерской. До сих пор отчетливо помню этот подвал шириной примерно в двадцать татами[1], с тучами пыли вокруг и грубыми половицами. С северной стороны дома текла река, так близко, что слышался шум воды. Я сидела на стуле, поставленном здесь специально для меня, а мама то затачивала зубила, то обтесывала камни — она была скульптором — и тихонько рассказывала:
— После каждого исчезновения остров какое-то время гудит, как улей. Все собираются на улицах и поминают, что исчезло. Горюют, оплакивают, утешают друг друга. Если исчезнувшее имело реальные формы, его сжигают, хоронят или пускают вниз по реке. Но уже через пару дней суматоха стихает, и все возвращаются к своим обычным делам. Что там исчезло — никто уже и не помнит…
После этих слов она отрывалась от работы и отводила меня в уголок за лестницей. К огромному старому комоду с рядами выдвижных ящичков.
— Ну, давай. Открой какой хочешь.
И я долго скользила взглядом по ржавым овальным ручкам, гадая, за какую же потянуть.
В эти моменты я всегда застывала в нерешительности. Потому что отлично знала, какие странные, завораживающие вещи хранятся в этом комоде. Вещи, которые уже исчезли с острова, но мама собрала их тайком и спрятала здесь.
Наконец, решившись, я выдвигаю один из ящичков, и мама с улыбкой выкладывает его содержимое мне на ладонь.
— …Это исчезло, когда мне было семь лет. Такая полоска ткани называлась «лента». Ее вплетали в волосы или пришивали к одежде.
— …Это называется «колокольчик». Возьми, покачай его. Слышишь, как весело звенит?
— …О, какой чудный ящик ты выбрала сегодня! Это — изумруд, мое самое большое сокровище. Память о моей бабушке. Красивый, дорогой, изысканный — такие кристаллы считались на острове самыми драгоценными. Но сегодня все уже позабыли их красоту.
— А эта вещица совсем крошечная и тонкая, но страшно важная! Когда люди хотели сообщить что-нибудь другим, они писали слова на бумаге, к которой приклеивали вот такую «марку». И тогда их послание доставлялось куда нужно… Ох, давно это было!
Лента, колокольчик, изумруд, марка… Слова эти, слетая с маминых губ, будто имена заморских девочек или названия новых растений, заставляли трепетать мое сердце. И я радовалась при мысли о том, что когда-то каждая из этих вещей жила на острове своей жизнью.
Хотя представить такое было, конечно, непросто. На моей ладони эти предметы покоились недвижно, точно впавшие в зимнюю спячку зверьки, и никаких сигналов мне не посылали. Глядя на них, я часто впадала в такую беспомощность, словно пыталась вылепить из глины плывшие по небу облака. Здесь, перед секретным комодом, я понимала, что просто обязана всем сердцем вслушиваться в каждое мамино словечко.
Из всех ее рассказов я больше всего любила историю про «духи». Это была прозрачная жидкость в маленьком флакончике. Когда мама дала мне подержать его в первый раз, я решила, что внутри какой-то сироп, и захотела попробовать его на вкус.
— Стой! — воскликнула мама, смеясь. — Это не пьют. Это наносят на шею, вот так… Одной капли достаточно!
Она поднесла бутылочку к шее чуть ниже мочки уха и очень бережно капнула жидкость себе на кожу.
— Это еще зачем? — изумилась я.
— Мы не можем увидеть духи, но они обладают невероятной силой.
Я уставилась на флакончик с жидкостью.
— Если их нанести на себя, начинаешь приятно пахнуть. И можешь этим кого-нибудь очаровать. Когда я была молодой, все девушки перед свиданием пользовались духами. Найти аромат, способный очаровать того, кто тебе нравится, было так же важно, как подобрать правильное платье! Эти духи я наносила перед каждым свиданием с твоим папой. Мы встречались в розовом саду, на склоне Южного холма… Если б ты знала, чего мне стоило найти аромат, который перебивал бы благоухание роз! Мои волосы развевались на ветру, а я то и дело бросала на папу такой взгляд, словно спрашивала: «Ну? Тебе нравится, как я пахну?..»