Чтение онлайн

Посещения монастыря, в который я ездил последующие четыре года каждые лето и зиму, остаются одними из самых светлых моих воспоминаний. Надеюсь, там ничего не изменилось. Монастырь окружён внушительной защитной стеной, сложенной из огромных каменных валунов, с башнями-бастионами по углам, и производит впечатление средневекового рыцарского замка. Внутри по всему монастырю стараниями сестер-насельниц разбиты цветники из десятков сортов роз, и когда ты идешь среди них по уютным аккуратным дорожкам, и большие мохнатые шмели с басовитым гудением облетают кусты благоухающих роз, создаётся впечатление, что ты попал в филиал рая на Земле. Тишина, изредка нарушаемая колокольным благовестом. Покой. Все звуки приобретают какой-то внутренний, созвучный окружению смысл. Спешащие по своим послушаниям монашки в длинных черных одеяниях с низко опущенными головами вдруг заставляют и тебя задуматься о своём месте в мироздании. И будет ли оно когда-нибудь у тебя – «своё место»?

Нас – приехавших семинаристов (к коим я уже нахально себя причислял – у меня всегда намерение совпадает с ожиданием его свершения) – разместили в одной из башен, и я с замиранием сердца (вот оно – начало сказки!) поднимался по спиральной деревянной лестнице наверх, скрипя ступенями и ощущая себя перенесшимся чудесным образом на сотни лет назад.

Отношение сестер монастыря к нам было удивительно заботливым. Они в нас видели будущих священников. Мы их ласково называли матушками, хотя матушка в монастыре была одна – мать-настоятельница. Жили мы в светлых чистых кельях, всегда свежее постельное белье. Питались отдельно, кухня и монахини-поварихи у нас были свои. Кормили нас так, что моим рассказам по возвращении никто не верил. Если не было поста, на столе могли запросто стоять караси в сметане или фаршированная яблоками утка. Хозяйство в монастыре было натуральное, всё своё: свежее молоко и сметана, рыба и птица, всегда на столе в качестве закусок стояли квашеная с клюквой капуста, соленые грибы, огурцы, мочёные брусника и яблоки. Матушки пекли нам пирожки и сырники, блины и оладушки, угощая медом с монастырской пасеки, земляничным и малиновым вареньем из собственных запасов. Чай заваривали душистый, на одним им ведомых травах.

От нас же требовалось то раскорчевать от камней поле (та еще работа, скажу я вам – частенько приходилось поминать монастырскую оппозицию), то прорыть какие-то канавы, то перетаскать мешки или перекрасить крышу на скотном дворе. Но больше всего мне полюбилась пора сенокоса. Идут по полю в ряд сёстры, уже не в чёрном, а в русских цветных сарафанах, волосы убраны в белые платки, и поют церковные песнопения, плавно взмахивая косами. Нас, неумех, к косам не подпускали. Мы орудовали вилами, собирая сено в большие стога. Болели мозоли на ладонях, ныли натруженные плечи… но как было весело, стоя на верхушке стога, уворачиваться от летящих на тебя со всех сторон охапок сена! Отчего только мне не придётся уворачиваться в моей дальнейшей жизни, но никогда больше не будет такого ощущения сопричастности крестьянскому труду (труду, наполненного великим смыслом жизни), как тогда – у парящего на верхушке стога, где, казалось, меня поддерживают в воздухе крылья, сотканные из восторга. Обед нам привозили в поле, и сейчас я не могу вспомнить, что было вкуснее –горшочки с разнообразной снедью, или сам воздух, наполненный запахами разнотравья, свежескошенной травы и благодарностью Господу за окружающую красоту.

Ещё мы кололи дрова. Из наколотых дров сооружали на зиму большие круглые башни высотой по 6 – 8 метров. Верх башен от дождя закрывали наколотыми плашками – конусом. Раскиданные в разных местах монастыря, эти поленницы, похожие на древние сторожевые башни, создавали эффект декораций к средневековой жизни, словно напоминая, что время остаётся неизменным, и только вокруг человека всё меняется.

И хотя работали мы много, работа была тяжелая, рабочий день не нормирован, но работалось с легким и радостным сердцем, день пролетал незаметно, и сон был глубок и праведен.

Уезжать всегда не хотелось. И хотя, как правило, ты сам себе назначал день отъезда, всегда было грустно идти к матери-настоятельнице за благословением, получать белый конверт с заработанными деньгами, и потом из окна автобуса смотреть, как уплывают из твоей жизни стены монастыря и купола его церквей…

Однажды, кажется на третий год, как я стал посещать монастырь, мать-распорядительница работ поинтересовалась, нет ли среди нас тех, кто не боится высоты. Оказалось, что монастырь собирается перекрасить купола центрального собора, и нанял для этого специальную бригаду альпинистов. И хорошо бы предварительно построить для альпинистов строительные леса на крыше храма. Не знаю, кому пришла в голову эта «технотронная» мысль, но человек этот наверняка впоследствии об этом не раз пожалел. Требовалось три человека. Несмотря на то, что работа высоко оплачивалась, скаламбурю – поскольку работать надо было высоко, вызвались только двое. Одним из этих двоих, как вы уже догадались, оказался я.

Высоты я не боялся совершенно. Это не имеет отношения к числу моих немногочисленных достоинств (кажется, их всего два или три, хотя, может быть, я себе льщу), скорее, относится к особенности характера, его способности наслаждаться лежащей под ногами бездне. Когда я оказывался с высотой один на один, в душе рождался необъяснимый восторг, словно заклеивающий голос разума ответственного за страх пленкой скотча, то есть вроде он и был, но слышно его не было. Тогда я не знал, чем это объяснялось: особенностью психики, генетической памятью, или памятью возможных реинкарнаций, но ответ на этот вопрос придёт с одним из фрагментов той таинственной Мозаики, о которой весь рассказ ещё впереди. Это я пока, по закону жанра, описываю вам милые моей памяти картины – эти застывшие в янтаре времени сцены жизни, которым ещё предстоит лечь на одну из чаш весов Немезиды вместе с действительно значимыми поступками, мыслями, эмоциями и намерениями. Хотя, быть может, самым тяжелым на этой чаше окажется не само содержимое, а его последствия… Но не будем о грустном, вернемся к рассказу.

В детстве, когда отец служил подводником, и мы жили на Камчатке, я в возрасте восьми – девяти лет полез на скалы, чтобы нарвать маме к 8 марта букет красивых голубых цветов, росших пучками в расщелинах между камней. Не помню, на какую высоту я поднялся к тому моменту, как сорвался со скалы. Не помню, как сорвался. Помню, как очнулся внизу, лежащим на камнях: немилосердно печёт солнце, голова гудит, в левой руке зажат пучок этих самых голубых цветов. Это происшествие ничуть не отбило у меня охоты в одиночку лазать по скалам. В детстве я с энтузиазмом и без всякого страха исследовал камчатские скалы, потом скалы под Владивостоком, куда перевели служить отца, а позже, в юности, сменил их на скалы Крыма. И никогда не пользовался страховкой. Что говорит либо о том, что моя интуитивная вера в Ангела-Хранителя имела на то основания, либо о врожденном идиотизме.

Так что, когда монастырю понадобились волонтеры без страха высоты, я вызвался первым. Я рвался тут же, немедленно забраться на купола без страховки и покрасить их, не ожидая приезда альпинистов. Как ни странно, вместе со мной, молодым и «безбашенным», вызвался уже седой, на пятом десятке лет семинарист, веселого, общительного нрава, но с затаённой печалью в глазах, как будто своим веселым нравом он хотел спрятать от окружающих какую-то живущую внутри боль. Он оказался бывшим альпинистом, бывшим ремонтником высотных линий электропередач, бывшим машинистом электровоза, и… бывшим прокурором, что отчасти объясняло печаль в его глазах. Преисполненные важностью возложенного на нас поручения и его эксклюзивностью, мы с «прокурором» развели такую бурную деятельность, что по монастырю поползли слухи, будто собор собираются сносить, а на его месте строить новый. То, что мы построили на крыше храма, возле одной из башен с куполом, назвать строительными лесами мог бы только поклонник творчества Сальвадора Дали. Да и сам процесс постройки напоминал сцену заколачивания гвоздя из знаменитого романа Джером К. Джерома «Трое в лодке не считая собаки». Приехавшая бригада строительных альпинистов, нещадно матерясь, неделю разбирала то, что было построено нами за три дня.

К счастью и нам на руку, команда альпинистов приехала не в полном составе – часть из них задержалась на другом объекте, часть уехала на спортивные сборы (среди членов команды был чемпион Советского Союза по альпинизму). Чтобы выполнить пожелание матери-настоятельницы успеть покрасить купола к празднику Успения Богородицы, когда на праздник ожидался Владыка – митрополит Алексий, трем альпинистам понадобились в бригаду ещё два человека. И мы с «прокурором», выпятив грудь колесом, сделали шаг вперед. Опыт у нас уже был. После собеседования, на котором я изощренно пытался оправдать построенную нами на крыше храма деревянную конструкцию тягой к сюрреализму, нас завербовали, поскольку других желающих все равно не было.

Куполов – пять. Наша бригада состояла тоже из пяти человек. На каждого – по куполу. Альпинисты имели индивидуальное снаряжение, у нас такого снаряжения не было. Поэтому под альпинистские люльки для сидения в воздухе мы с «прокурором» приспособили найденные в одном из подвалов монастыря широкие монтажные пояса с цепями. Их используют электрики, чтобы подниматься на столбы линий электропередач. Пропущенные на поясе через стальные кольца веревки служили одновременно и страховкой и стропами, обернутыми вокруг основания купольного креста. Упираясь ногами в купол, я висел в воздухе спиной к земле, почти в горизонтальном, параллельном земле положении. Банка краски на поясе, в руках – малярная кисть, привязанная к длинному шесту. Собор высоченный, да еще стоит на высоком холме, и подо мной до горизонта, далеко внизу, всюду, куда доставал глаз, раскинулись густые эстонские леса. А прямо перед глазами, слезящимися от ядовитой краски, перед глазами счастливого человека, добившегося своего, – облупившаяся жесть купола. И я чистил, и красил, и красил, и красил этот самый купол. А что еще оставалось делать? Невозможно было отлучиться, даже чтобы пописать. Когда нас вербовали, во фразе «те, кто не боится высоты…» опустили вторую часть: «… и имеют крепкий мочевой пузырь». Перерыв мы делали только на обед. Задрав головы, нами гордился и нам сопереживал весь монастырь.