Чтение онлайн

Фейн сказал:

— Если мы будем принимать во внимание место жительства каждого из нас, нам придется найти центр где-нибудь около Банбери. Удовлетворит это Десмонда и Притта?

Десмонд тут же откликнулся на его сатирическую улыбку:

— Если мы согласимся на это, — сказал он, — то мы сможем прекрасно проводить каждый уикенд на морском побережье. Кататься по побережью, от Истборна и дальше на запад. Как конференции лейбористской партии.

— Мы не так богаты, как лидеры тред-юнионов, — сказал Притт.

Все остальные заулыбались. Константин что-то обдумывал, он заговорил в первый раз:

— Наш средний заработок должен быть гораздо больше, чем у председателей или секретарей тред-юнионов, — провозгласил он. — Даже если никто из нас не имеет личных капиталов, что с точки зрения статистики маловероятно и, я думаю, неверно.

При его врожденном безразличии к деньгам он мог предполагать, что все остальные расскажут правду о своих доходах, но, зная, что большинство из них будет шокировано, я прервал его:

— Где обычно заседают подобные комитеты? — спросил я.

Этот вопрос возник у меня из воспоминаний о заседаниях в колледже и касался прецедента, не имеющего никакого отношения к делу. Но Остину он понравился.

— Впервые я был избран в состав научного комитета, — громко заявил он, — еще когда был жив старик Кельвин. Он умер через год или два после этого, но, само собой разумеется, он не требовал, чтобы мы приезжали к нему в Глазго, он сам приезжал в Лондон без всяких споров. Я полагаю, что наш друг Притт понимает недопустимость иного решения.

— Вероятие, — сказал Фейн, — мы можем найти выход из создавшегося тупика при помощи, как я сказал бы, взаимного компромисса. Если мы будем собираться три раза в Лондоне, один раз в Оксфорде, раз в Кембридже и раз в Манчестере, то это поставит всех нас в равное положение, удовлетворит Десмонда и Притта и вдобавок создаст значительные затруднения в нашей работе.

— В Лондоне мы должны заседать только два раза, — сказал Притт. — Ведь Майлз — кооптированный член комитета. Его не нужно принимать в расчет.

— Как председатель, я предлагаю в данном случае принимать Майлза в расчет, — провозгласил Остин. — Если мы остановимся на таком неудобном плане.

Десмонд прервал его:

— Конечно, мы должны договориться так, чтобы это было удобно. Проще собираться всегда в одном и том же месте. И в одно и то же время. Как на лекции. Или как на партию в бридж. И вообще как собираются, чтобы весело провести время.

Он был очень доволен собой. Я заметил, что все свои фразы он заканчивает, затаив дыхание, и смотрит по сторонам, ожидая ответных улыбок. Отличный коммивояжер, опять подумал я; я вспомнил гостиницу, в которую попал однажды в молодости, и путешественников, собравшихся у огня. Они приветствовали бы Десмонда, как человека и брата.

Фейн улыбался. Глаза у него были серые и холодные.

— Я полагаю, вам вспомнился дядюшка Тоби?

Десмонд рассмеялся с такой готовностью, как будто понял, о чем речь. У Константина лицо неожиданно расплылось в улыбке. Притт посмотрел на него с явным неудовольствием.

— Мы зря тратим время, — сказал Притт.

— Мы обсуждаем предложения, выдвинутые нашими коллегами из Оксфорда и Кембриджа, — заметил Фейн.

— Я чувствую, что наше сегодняшнее заседание сводится к тому, — сказал Остин, — что мы будем собираться в Лондоне.

Как это ни смешно, но первое заседание меня кое-чему научило. Я теперь лучше понимал Десмонда, в этом споре он раскрылся не меньше, чем если бы изложил историю своей жизни. Ум его в смысле реакции на реплики окружающих напоминал зеркало. Опасность заключается в том, говорил я себе, что люди забывают, что это свойство отражения чужих мыслей, этот моментальный отклик приказчика идет рука об руку с врожденной хитростью; забывают, что люди типа Десмонда обладают иногда интуицией опытной кокотки; что Десмонд, имея отнюдь не сильный и не развитый мыслительный аппарат, в жизненной битве, где так важна хитрость, всегда выиграет у Константина, обладающего самым замечательным умом из всех, какие я знаю. Это надо всегда помнить тем, кто склонен придавать слишком большое значение чистому интеллекту. Но в настоящий момент я не видел в Десмонде никакой личной заинтересованности; а раз у него такой заинтересованности нет, он просто будет идти за большинством.

А вот с Приттом, напротив, могут быть всякие осложнения. Он будет упрямо и грубо противостоять всему сколько-нибудь новому, смелому, нарушающему раз заведенный порядок. Я боялся его, потому что уже имел случай наблюдать раньше, что в конечном счете все остальные считаются с ним, как с сильной и серьезной фигурой.

Во всяком случае, от него следует ждать неприятностей. Ведь он обязательно будет во всем возражать Константину, являющемуся почти полной его противоположностью, а Константин, хотя и молча реагирует на враждебность, испытывает глубочайшее презрение к работам Притта.

— Серьезный ученый? — сказал он, когда мы обсуждали список членов комитета. — Серьезный? Его называют серьезным ученым только потому, что он никогда не делает ошибок. Но я хотел бы, чтобы кто-нибудь сказал мне, что Притт вообще сделал.

Да, Константин был к нему беспощаден! Меня интересовало, что думает о Притте Фейн; что сказал бы о нем Фейн, если бы можно было вызвать его на откровенность. Но я пока еще не понимал и самого Фейна. После следующего заседания кое-что для меня в нем прояснилось, но кое-что еще более озадачивало.

Мы обсуждали вопрос о том, одобряем ли мы в принципе идею создания института. Позднее, сказал Остин, мы определим, благоприятный ли сейчас момент для его создания, но на данном заседании мы должны решить, даем ли мы санкцию на создание института вообще.

— Я со своей стороны, — говорил Остин, — за создание таких институтов. Но соблюдая меры предосторожности. В частности, такую меру, как прикрепление их, как формально, так и по существу, к какому-нибудь университету. Мы должны позаботиться, чтобы такой институт не стал чисто исследовательским учреждением, не утратил бы полностью атмосферу, дух университета.