Чтение онлайн

Когда Эппендорф сказал, что, может быть, Гуттен все же желал бы поговорить с Эразмом, то Эразм ответил, что согласен на это, если это так важно для Гуттена, и если тот желает ему сообщить что-то важное, Гуттен может к нему придти. Вопрос только в том, может ли он (Гуттен) при своей болезни вынести холод в комнате Эразма (как будто внутри дома Эразма было холоднее, чем снаружи, где, собственно и приходилось обитать Гуттену, лишившемуся к тому времени всех средств к существованию. — Б. П., Е. П.).

Совершенно естественно, что Гуттен с гордостью отказался от такого предложения…

Гуттен шлет Эразму письмо: «Так как ты предпочитаешь блюдолизничать с теми, кто имеет власть, чем оставаться со мной верным своей дружбе, то я принужден с тобой порвать» [121, с. 417–432].

Вполне отдавая себе отчет в том, что он поступил, мягко говоря, некрасиво Эразм, вместо того, чтобы попытаться исправить свою ошибку, переходит ко встречным обвинениям в адрес Гуттена и пишет «Spongia Erasmi adversus aspergines Hutteni» («Губка, смывающая гуттеновские брызги»).

Само название этой статьи зловещее. Почти роковое.

Эразм не мог не знать о тяжелой болезни Гуттена, раз он так «заботливо беспокоился» о том, что Гуттену может быть холодно в плохо отапливаемой комнате Эразма. Не мог он не знать и о том бедственном материальном положении, в котором оказался Гуттен как отлученный от церкви: такой человек автоматически лишался всех своих прав на любое ранее принадлежавшее ему имущество, если таковое и имелось у него до отлучения.

Тем не менее, Эразм пишет в своей «Spongia» так, как будто ничего этого нет, или как будто ни о чем этом он не знает: «Конечно, Гуттен имеет в свою защиту замки и валы, войска и ружья, огонь и мечи. Всего этого нет у меня. К тому же, у Гуттена нет ничего, за что ему приходилось бы страшиться; может быть, поэтому он так храбр. У меня же есть мои произведения, которые уже принесли и еще принесут немало пользы, за судьбу которых я переживаю» [121, с. 437].

… Если хочешь смалодушничать, оправдание для себя найдешь всегда…

Свои произведения Эразм спас ненадолго. Взошедший на папский престол Павел IV распорядился включить в первое же издание «Индекса запрещенных книг» все произведения Эразма [124, с. 62]. Самого же Эразма — к тому времени уже умершего — предать анафеме и «проклясть по первому классу» [124, с. 66]. Гуттена же Эразм лишил последней надежды. Ульрих фон Гуттен был совершенно лишен не только замков, но вообще каких бы то ни было средств к существованию. Его мать умерла, как только узнала об его отлучении от церкви. Его братья официально отреклись от него, опального, и поделили наследство вдовствующей умершей матери между собой, не оставив Ульриху ничего.

Ульрих фон Гуттен умирал. Ему были необходимы лекарства, хорошее питание, теплая одежда и жилье. А еще — дружеская поддержка, теплое слово ободрения, которое согревает и придает силы в борьбе со смертью.

Ничего этого у него не было.

Находившийся практически рядом — в том же городе, небольшом даже по средневековым меркам — Эразм Роттердамский не сделал ничего для того, чтобы спасти Гуттена от смерти…

Хотелось бы не знать. О многом. О том, например, что сказал обо всех нас задолго до нашего рождения Франсуа де Ларошфуко. О нас всех, включая себя самого: «У нас у всех достанет сил, чтобы перенести несчастье другого» [54, с. 152].

«Чужая душа — потемки» [64, с. 367]. А своя? Кто из нас может с полной уверенностью в себе крикнуть через тьму веков: «Ларошфуко, дружище, ты не прав! Хочешь говорить о себе — говори. Все, что твоей душе угодно. За нас, будь добр, ты не расписывайся. Мы — другие: умнее, честнее, мужественнее, чем ты о нас говоришь!»?

Кто может сказать о себе с полной ответственностью, что в той ситуации, которая возникла в Базеле между Гуттеном и Эразмом, он поступил бы иначе, чем это сделал Эразм?

«Познай самого себя», — было начертано на одной из колонн дельфийского храма еще до того, как этот призыв принял на свое вооружение Сократ.

Путь к познанию самого себя — это дорога на Голгофу.

У каждого — своя.

Кто-то ее выдерживает, кто-то — нет.

Гераклит, Демокрит, Сократ, Аниций Макций Торкват Северин Боэций, Сигер Брабантский, Джироламо Савонарола, Томас Мор, Джордано Бруно, Томмазо Кампанелла ее выдержали.

До конца.

Их жизнь стала продолжением, дополнением и подтверждением их мыслей. Эразм Роттердамский — нет.

Его рубашка оказалась ближе к его телу.

Кто был Эразм для Гуттена?

В одном из своих писем Кроту Рубеану еще в 1518-м году Гуттен пишет: «Что ты видел… более христианского, чем… труды Эразма?» [15, с. 178]. Даже цитируя Библию, Гуттен пользовался не официальным церковным переводом — вульгатой, а латинским переводом Эразма (см.: там же).

По возрасту Ульрих фон Гуттен годился Эразму в сыновья и относился к нему, как к отцу. Эразму же льстило такое отношение Гуттена к нему. До поры — до времени. То есть до тех пор, пока само существование Гуттена, каким-либо образом связанное с самим именем Эразма, не стало представляться последнему угрожающим для его благополучия. И тогда произошло то, что произошло. То есть, Эразм продолжал жить так, как он жил до приезда Гуттена в Базель, а Гуттен умер.

…В маленькой часовне, приютившейся на краю живописного зеленого луга, на острове Уфенау, что расположен посреди Цюрихского озера, нашел свой последний приют рыцарь слова и дела Ульрих фон Гуттен, преданный теми, кому всю жизнь он был предан…

Был теплый летний солнечный день. Двадцать девятое августа 1523-го года. В этот день умер Ульрих фон Гуттен. Ему было тридцать пять лет и четыре месяца от роду. Солнце его надежд зашло. Навсегда.

Чем ярче надежда, тем мрачнее разочарование от ее неосуществленности. Настолько же глубокое, насколько и болезненное. Как говорится, аминь. Или еще как-нибудь по-другому, но обязательно в этом же духе. Остается лишь горестно вздыхать и слезливо задавать известные извечные вопросы: «кто виноват?», «что делать?», «быть или не быть?», а если все-таки быть, то кем быть, чтобы быть? Можно ли забыть, что за то, чтобы быть, приходится платить: тем, чем приходится быть? Ведь каждому человеку хочется быть здоровым, богатым и счастливым, и при всем этом — умным и честным, решительным и порядочным: не порядочным подлецом, а просто порядочным. Как просто! Ой ли?

…Мартин Лютер. Вождь Реформации. Смело и решительно он прибил к дверям Виттенбергской церкви свои 95 тезисов, возвестив тем самым о начале «крестового похода», «священной войны» за очищение Святой церкви от скверны алчности, стяжательства, воинствующего корыстолюбия, а заодно — от ханжества, лицемерия и мракобесия. Это был Поступок, всколыхнувший, взбудораживший не только Европу, но весь мир: от Индии до Вест-Индии.

Мартин Лютер, подаривший надежду на торжество Разума и Справедливости настоящему рыцарю «без страха и упрека» Ульриху фон Гуттену, рыцарю по званию и по призванию, дон Кихоту штеккельбергскому, а вместе с ним и всем другим, увидевшим в Лютере маяк, указывающий путь во тьме, он очень скоро дал понять, что его, собственно говоря, неправильно поняли, что ничего такого он и в мыслях не имел, и ни к чему такому он и не думал призывать. А если кому-то что-то такое пришло в голову, то это проблема этого самого кого-то и его же головная боль по поводу того, как теперь сохранить эту самую голову. Сам же Лютер о своей собственной голове успел вовремя позаботиться.