Похититель талантов

Михаил Николаевич Грешнов

ПОХИТИТЕЛЬ ТАЛАНТОВ

Вернувшись из отпуска, инспектор полиции Центрального парижского района Бертье прежде всего потребовал нерасследованные дела.

– Как отдохнули, шеф?
– попытался спросить его помощник Франк.

– Дела, Франк, - Бертье показал на стол перед собой, давая понять, что надо работать.
– Разговоры потом.

– Как хотите.
– Франк не обиделся на инспектора. Во-первых, Бертье - начальство, во-вторых, Франк знал своего шефа: если Бертье озабочен, предстоит большая работа.

Минуту спустя Франк принес стопу незавязанных папок: перед приходом Бертье он просматривал материалы.

– Вот...
– сказал он, кладя стопу перед инспектором. Ровно двенадцать.

– Не слишком?
– спросил Бертье, дотрагиваясь до папок.

– Латинский квартал, шеф.

Бертье раскрыл верхнюю папку.

– Мне остаться или уйти?
– негромко спросил Франк.

– Можете идти, - ответил Бертье, не поднимая глаз. Франк беззвучно притворил дверь. Последнее, что он видел, - сосредоточенное лицо инспектора.

Шелестели страницы. Сквозь двойные окна здания префектуры едва доносился стук катеров, плывущих по Сене, автомобильные гудки с противоположной набережной. Чуть слышно пел вентилятор. Телефоны молчали: Бертье отключил связь. Ничто не мешало читать и думать. Одно за другим Бертье откладывал просмотренные дела.

Инспектор имел основания быть озабоченным. Пусть даже он отдыхал, но в какой-то мере - служба - он был в курсе городской жизни. Уехал бы он в Италию, в Африку, ниточка связи потянулась бы за ним и туда. Бертье не ездил в Италию. Не ездил в Африку. Отдыхал в Бретани, в двенадцати километрах от СенМало. Океан, бурные приливы, отливы, деревушка с пятьюстами крестьянами, почтовое отделение, семь на восемь шагов размером, сонный телеграфист.

– Месье Бертье!..
– Каждое утро он приносил телеграммы.

Бедняга недосыпал. Но и в телеграммах не понимал ни слова - шифровки. "Месье Бертье!.." Чиновник был рад, когда после трехнедельного отдыха инспектор отбыл в Париж.

Содержание телеграмм подтверждалось папками нерасследованных историй.

– Так...
– покачивал головой Бертье, перекладывая папки на край стола. В первой, пятой, десятой было одно и то же.

Просмотрев все до конца, Бертье с минуту сидел задумавшись. Перелистывать вторично не стал. Ничто не давало нити. Факты были, повторялись из одного дела в другое, но и факты не давали ничего, за что можно было бы зацепиться.

Нажав на клавишу, Бертье позвонил.

– Да, шеф?
– В кабинет вошел Франк.

Сел, повинуясь жесту начальника.

– Что вы об этом думаете?
– спросил Бертье, показывая на папки.

– Разное...
– неопределенно ответил Франк.

– То есть - ничего?

– А что думаете вы?
– спросил помощник.

Инспектор пожал плечами:

– Придется начинать с нуля.

– Самое лучшее, - согласился Франк.
– Без предубеждений.

Тут же добавил:

– Но факты странные.

Бертье подключил телефоны. Снял трубку с аппарата внутренней связи:

– Подготовьте машину...

Замигало табло, вспыхнул телеэкран по правую сторону от письменного прибора:

– Алло, Бертье!
– С экрана кивал Шуан, начальник второго участка с улицы Риволи.
– Рад, что вы вернулись. Надеюсь, отдохнули приятно?

Имя Шуана встречалось в двух просмотренных инспектором папках. Судя по возбужденному лицу начальника второго участка, Бертье определил, что у него происшествие, и, не отвечая на вопрос о своем отдыхе, спросил:

– Опять то же самое?

– Опять, - ответил Шуан.

– Где пострадавший?

– У нас. Адрес пока не выяснен.

– Выезжаю, - ответил Бертье.

Машину вел Франк.

Миновав мост, соединяющий Сите с набережной, мимо здания ратуши выехали на Риволи. Свернули вправо и через пять минут остановились возле второго участка. На ступенях их ждал Шуан.

– Рад!
– пожал руку Бертье.
– Старина Франк!
– тиснул ладонь помощника.

Повел обоих мимо стоявшего навытяжку полицейского в вестибюль и дальше - коридором - к ряду закрытых камер.

– Привезли вчера вечером, - докладывал по пути Шуан.
– Из "Комеди Франсез". Четыре квартала отсюда...

О том, что "Комеди Франсез" за четыре квартала отсюда, Бертье и Франк знали. Говорить об этом не стоило. Но Шуан сказал - был рассеян и озабочен.

– Человек не знал, как выйти из театра. Но ведь он вошел туда, Бертье! Не знает своего имени! Здоровенный... Четверо едва справились, когда усаживали его в машину. Да вот он!

Из полуоткрытой двери доносились вскрики, возня. Шуан распахнул дверь:

– Входите.

В камере происходила свалка. Трое сержантов сцепились с громадным бородачом. Двое повисли на руках, стараясь завести их за спину, связать, третий висел у бородача на плечах, оттягивая назад голову, отчего борода, запрокинувшись, стояла торчком. Сержанты пыхтели, скалили в усилиях зубы, бородач тряс плечами и скулил дискантом. Когда Шуан распахнул дверь, бородач, не выдержав, рухнул, сержанты навалились на него все втроем.

– Отставить!
– приказал Шуан.

Сержанты вскочили, стояли потные, красные. Жертва, распростертая на полу, продолжала скулить и плакать. Слезы текли по лицу, светились на бакенбардах.

– Что происходит?
– спросил Шуан у одного из сержантов.

– Рвется из камеры, - ответил тот, отирая со лба капли пота.
– Силен, скотина!

Бородач задвигал ногами, застучал каблуками о пол и тонким голосом завопил:

– Мороженого!

Со стороны это казалось игрой. Нелепой, страшной игрой. Мужчина сучил ногами, как капризный ребенок, плакал и требовал:

– Мороженого!

Шесть человек стояли над ним, но мужчина, кажется, их не видел: стучал в пол каблуками, из-под прижмуренных век текли слезы.