Похищенный
Шрифт:
Она дрожала.
– Ты замерзла, – сказал я.
– Нет, – сказала она.
– Тогда почему ты дрожишь?
– Ты будешь смеяться?
– Не буду.
– Я... Я уже легла, почти заснула, когда услышала шаги по лестнице. Мне стало интересно, кто это поднимается. Вначале я подумала, что это Инга, но звуки шагов миновали комнату Инги и стали приближаться к моей.
Она прижала к себе одеяла. Я обнял ее: она дрожала, как испуганная лань.
– Когда они... эти шаги, приблизились к моей двери, они смолкли. Я подумала, что тот, кто стоит за дверью, сейчас войдет в мою комнату. Я подумала, что, может быть, это ты... после вчерашней ночи решил устроить полуночное свидание...
– Я не выходил из своей комнаты, Эвелин.
Она кивнула, как будто уже знала это.
– Напротив моей комнаты расположен вход на лестницу, ведущую на третий этаж, – он закрыт. Я даже не знаю, где ключ. Я слышала шаги, поднимающиеся по этой лестнице. Потом я слышала шаги надо мной. Над потолком моей комнаты.
– Может, это Инга?
– Не думаю. Я встала, вышла в коридор. Двери ведущие на третий этаж, были закрыты.
– Это не я расхаживал наверху. Не думаешь ли ты, что Минз мог вернуться по какой-то причине?
Она покачала головой.
– Не знаю. Смотритель здесь не живет. У него есть небольшой дом в Брэдли Хиллз. Зачем ему здесь бродить?
– Если ты беспокоишься...
– Может быть, это один из похитителей проверяет нас?
– Возможно.
Она повернулась ко мне: ее красивые глаза все еще были испуганными.
– Можно, я останусь у тебя?
– Уговорила. А как насчет Инги? Тебя не беспокоит, что она может подумать?..
– От Инги у меня нет секретов. Мы можем загородить дверь?
Я сказал, что можем; вылез из постели, пододвинул к двери комод, вытащил пистолет из саквояжа и положил его на тумбочку.
– Подвинься, – сказал я ей. Я хотел быть поближе к пистолету.
Она отодвинулась.
– Я ужасная дура.
– Этот дом напугает и Франкенштейна. – Я лег рядом с ней. – Знаешь, возможно, это твое воображение. Возможно, ты спала или слышала какие-нибудь ночные звуки...
– Ночь довольно шумная.
– Конечно. Хорошо бы тебе поспать.
– Пожалуйста, обними меня, Нейт. Обними меня.
Я обнял ее.
– Не задувай свечу.
– Не буду.
– Как только ты меня терпишь?
– Мне нравятся женщины с большими деньгами и большими грудями.
– Ты ужасный.
– Ты действительно так думаешь?
– Нет.
Ставни и окна затряслись под напором ветра; она, охваченная страхом, прижалась ко мне. Я поцеловал ее только для того, чтобы успокоить. Это имело последствия.
– Должно быть, ты меня считаешь ужасной, – сказала она после.
– Совсем нет.
– Ты думаешь, что я пустая. Думаешь, что я глупая.
– Конечно, но только не ужасная.
Она засмеялась – смех ее был хриплым.
– Я становлюсь старой, Нейт. Мои груди начинают свисать.
– Я этого не заметил. Но ничего, я в любое время с радостью приподниму их для тебя.
– Ты... ты...
Я закрыл ее рот поцелуями. Казалось, она забыла о своем похитителе или привидении, или кто там еще топал по коридору и на третьем этаже. Или она сама выдумала это, чтобы войти в мою комнату и не показаться «ужасной»?
– Эта штука выглядит очень угрожающе.
– Для меня это комплимент.
– Я имела в виду пистолет.
– А, так пистолет и должен выглядеть угрожающе.
– Ты... Ты когда-нибудь кого-нибудь убил из него?
– Да. Не так давно я убил преступника, похитившего ребенка. Поэтому Линди считает меня добрым принцем.
– Ты говоришь об этом так... небрежно.
– Я не отношусь к этому небрежно, Эвелин. Я никогда не буду пользоваться пистолетом небрежно. Тем более этим пистолетом.
– А что – этот пистолет?
Я ничего не ответил.
– Что ты имел в виду, Нейт?
– Эвелин, я ... в общем ничего.
– Что?
– Ну ладно. Слушай, я буду с тобой откровенен Я бы мог отвергнуть тебя как глупую, пустую женщину, если бы не одна вещь, которую тебе пришлось пережить. Я могу не продолжать?
– Какая вещь?
– Смерть твоего сына.
Она коснулась моего лица.
Я коснулся ее лица.
Она сказала:
– Ты тоже потерял кого-то, не так ли?
Я кивнул.
– Нейт... ты...
Я вытер лицо рукой, она стала влажной.
– Нет. Это пот. Одеял слишком много.
– Кого, Нейт? Кого ты потерял?
И я рассказал ей. Рассказывал медленно и подробно о своем отце. О том, как он из-за меня выстрелил из этого пистолета в себя. О том, что с тех пор я ношу этот пистолет, чтобы не забыть.
– Но кое о чем я забыл, – признался я. – Жизнь и смерть ничего не стоят в этом гнусном, проклятом мире. Особенно во время этой гнусной проклятой депрессии.
– Я по своей природе не философ, – сказала она, сжимая мою руку и глядя в темноту перед собой, – но я всегда думаю о том, почему в этом мире столько жестокости?
Я поцеловал ее в лоб.
Ветер стих, временами раздавалось его негромкое, убаюкивающее посвистывание.
– А почему ты не рассказываешь мне о своем сыне? Расскажи мне о своем малыше.
Она выполнила мою просьбу. Почти час она рассказывала мне о своем «прелестном и необычайно умном» ребенке. Свеча догорала, ночь близилась к концу, и маленький Винсон был единственным витающим в доме духом, но отнюдь не зловещим призраком.