Поэт
Шрифт:
– Сегодня вечером не пойдем в ресторан, – благостно сказал мужчина, потягивая шампанское, – съедим на берегу шашлычки…
– Нет, пойдем! – безжалостно перебила она, и он замолк. Косящие глаза и косящие груди продолжали исследовать пляж.
Все люди связаны универсальным стремлением к наслаждению. Если в исключительных случаях человек ненавидит наслаждение, он наслаждается своей ненавистью к наслаждению.
Но в обычной жизни один человек, скажем, получает наслаждение от чтения Евангелия, а другой получает наслаждение, пропустив рюмку водки и зажевав ее пупырчатым соленым огурчиком. Конечно, ценность наслаждения первого гораздо выше, чем ценность наслаждения второго. Но не надо преувеличивать примитивность наслаждения второго. Иногда он вправе сказать первому:
– Отложи Евангелие! Выпей с нами рюмку и захрусти ее этим пупырчатым огурчиком. Что, не хочется? Совсем? И ничего подобного?! И никогда?! И ни при каких обстоятельствах?! Тогда тебе и Евангелие ни к чему!
Моя покойная мама говорила:
– Человек, который украл, грешен перед тем человеком, у которого украл.
Человек, у которого украли, подозревая многих невинных в воровстве, грешен перед многими.
Это стихотворение тоже написано в год смерти матери. Карабкающееся по обрыву отчаянье с удивительными ужимками юмора. Будем надеяться, что детская улыбка спасает. Может быть, затянуто? Но и тема нешуточная.
Разговор с жизнью
Дай отойти на три шага!Жизнь, ты такая, ты сякая,Течешь, сквозь пальцы протекая,Придурковатая слегка.Дай отойти на три шага!Путана, путаница, стерва,Шалавая, в который разТо дергаешь за кончик нерва,То тычешь в ухо или в глаз.Я, кажется, дошел до точки.Кричу в упор:– Прочь, твои клейкие листочкиИ прочий вздор!От ран твоих себя врачуя,Хочу узреть твои черты.Со стороны взглянуть хочу я -Какая ты.Людским страданиям не внемля,Течешь как есть.Но кто плеснул на эту ЗемлюТебя? Бог весть.Что Бог? Вместить его обидуНе может наша голова.Он потерял людей из виду,Но мы его сперва.И если человеку зельеСлужило много тысяч лет,То, значит, в уровне весельяСамодостаточности нет.Чем может нас твоя обузаСмягчить, привлечь?Увы, в жару ломоть арбуза,А в холод женщина как печь.Без тяжести твоей и речиМы слышать не хотим ничьей.А кто взвалил тебя на плечи,Тому, боюсь, не до речей.Мысль о тебе всегда ошибка,Поскольку ты ее суфлер.Нас ожидает или сшибка,Или смирения позор.Ты шепчешь: – Силе будь покорен,Подальше от грызни… -Все так. Но страшен общий кореньУ казни и казны.Мысль о тебе трепещет зыбко.Хвать! Но монетой – в щель.И только детская улыбка -Намек на цель.Тот же год. Видимо, вышел из отчаянья и поспешил упрекнуть нас в недостатке веры и мужества.
Вся земля, как тяжелый паром,Повернулася трудно.Безобразные крики воронОбозначили утро.Новый день, новый свет из оконЛьется, льется – неясный.Но скрипучие крики воронНа рассвете опасны.Безобразные крики воронСам я вырву и выскоблю слухом.Но любители правды: – Вор он!– После вымолвят глухо.Этот день обернулся, как стон,Не охватишь умишком.…В безобразные крики воронВы поверили слишком!
Все эти стихи не вошли в его позже изданные книги, и потому я их здесь помещаю. Думаю, по свойственной ему неряшливости он о них забыл. А может, они недостаточно четко выражали его мысль: энергия стиха и никаких идей!
Сложен вопрос, но я все-таки склонен считать, что художнику в зрелом возрасте надо стараться избегать эпилогических мотивов. Молодых бездарных поэтов не читаю вообще. Читаю стареющих талантливых поэтов – и испытываю смущение. Как будто в больничной палате больные репетируют похоронный марш.
Да, надо безжалостно стараться знать о смерти все, что может знать живой человек, но избегать мотивов угасания. Сам грешу. Но в высочайшем смысле эти мотивы бестактны.
Бывало в истории, что того или иного хорошего художника при жизни не признавали, признание приходило после его смерти. Но никогда и нигде не бывало, чтобы тот или иной художник создал свой шедевр не при жизни.
Следовательно, все главное происходит при жизни, из которой сам художник случайно выпал, но жизнь продолжается. Та самая жизнь, в которой и был создан шедевр.
И при чем тут время признания? Если художник слишком озабочен временем признания, то он в иных случаях может его добиться, но не может одновременно создать шедевр. Первоначальным толчком может быть страстное желание быть признанным. Но сильная вещь получается только тогда, когда художник в процессе работы забывает обо всем на свете, кроме желания следовать художественной правде. В могучих произведениях искусства всегда проглядывает величавая особенность: равнодушие к нашему признанию. По равнодушию к нашему признанию, которое оно спокойно излучает, мы подсознательно и угадываем шедевр. Дело рук человека приобретает свойство природы: красивое дерево, гора, море равнодушны к нашему признанию.
Российский человек (независимо от национальности) не потому глуп, что глуп, а потому глуп, что не уважает разум.
Русский человек силен этическим порывом и слаб в исполнении этических законов. Могучий этический порыв, может быть, – следствие ужаса при виде этического беззакония. Результаты всего этого? Великая литература и ничтожная государственность.
Бродский в своей Нобелевской речи наряду с замечательными мыслями высказывает крайне наивную вещь. Он говорит, что эстетическое восприятие мира человеком старше этического. Ребенок начинает воспринимать мир сначала эстетически.
Все наоборот. Ребенок начинает улыбаться прежде всего матери и тянется к ней ручонками, как к источнику добра. Это совершенно очевидно. И уже позже источник добра воспринимается ребенком как источник красоты.
Известный анекдот. Ребенок, потерявший в толпе маму, называет как главный признак ее – самая красивая.
Тут нет никакого противоречия с тем, что я утверждаю. Это уже достаточно разумный ребенок, и он догадывается, что по признаку «самая добрая» его не поймут. Он сознает, что этот признак не наглядный. И он называет, как ему кажется, наглядный признак – самая красивая.
Первичность добра отражена и в самом языке: добро, добротно, то есть хорошо, то есть красиво.
Более позднее расщепление в сознании человека этики и эстетики – признак трагического падения человека.
Но и сейчас нравственно здоровый человек, глядя на изысканно окрашенную змею, не чувствует ее красоту, а чувствует отвращение к ее узорчатой красивости. Он воспринимает ее красивость как отвратительную маскировку зла.
Глаза как бы и видят ее красоту, но душа отказывается воспринимать ее таковой. И человек глазами души переокрашивает змею в ее зловещую сущность: подтягивает эстетику до этики.