Подвиг
Шрифт:
«Мамочка» ршительными шагами подошла къ полковнику и, протягивая ему корзину, сказала:
— Уже первый часъ, Георгiй Димитрiевичъ, завтрашнiй день. наступилъ. Какъ хотите, а ихъ надо убрать. Хозяинъ три раза вчера присылалъ — чтобы до свта никакихъ собакъ у насъ не было, иначе… сами понимаете?
Въ корзин, тсно прижавшись другъ къ дружк, лежало шесть маленькихъ клубочковъ шелковистой шерсти. Изъ отворенной на виллу двери на нихъ лился свтъ, и они мигали черными изюминками глазъ и испуганно озирались на обступившихъ ихъ людей.
— Боже, какая прелесть, — воскликнула Лидiя Петровна. — Посмотрите-ка на этого съ блой мордочкой!
— Ихъ написать великолпно… и въ этомъ освщенiи… — сказалъ Дружко.
— Тоже, поди, жить и имъ хочется, — сказалъ Парчевскiй.
— Еще и какъ, — груднымъ задушевнымъ голосомъ протянула Лидiя Петровна.
— Вы слышали… Ихъ приказано прикончить до свта, — сказалъ Нордековъ. — Викторъ Павловичъ, ты силачъ и герой… Помнишь, какъ въ Крыму ты съ бронепоздомъ цлую дивизiю красныхъ держалъ… И потомъ доплылъ до англiйскихъ кораблей. Ну-ка помоги намъ спровадить ихъ на тотъ свтъ…
— Идже нсть болзни, ни печали, ни воздыханiя, — басомъ провозгласилъ Ферфаксовъ.
— Ну вотъ еще, — сказалъ Амарантовъ, — шестьдесятъ большевиковъ хоть сейчасъ своими руками задушу. А этихъ шестерыхъ… За что лишать ихъ жизни,
которую имъ послалъ Господь?
— Это, какъ дитё убить, чисто какъ дитё, — вставилъ слово Нифонтъ Ивановичъ.
— Но какъ то поршить ихъ надо, — нершительно заговорилъ Нордековъ. — Таковъ французскiй законъ… Собакъ не дозволяется… Задушить ли, камнями ли побить, въ вод ли утопить, а угробить какъ то надо? Чтобы не дышали… А ни-ни!.. Нельзя… II faut… Pas possible. Et alorsL.
— Hy да, — сказалъ Ферфаксовъ, — законы на то и пищутся, чтобы ихъ обходить.
— Ну только не французскiе, — сказалъ Парчевскiй, — это Русскiе Императорскiе законы мы всегда стремились обходить и вотъ и дообходились, что вотъ куда зашли… Гд, хочешь не хочешь, а исполняй законъ.
— Анеля, возьмемъ одного… Совсмъ какъ мой Берданъ будетъ. Помнишь?
— Вте паньство!.. Сказали тоже!.. А что консьержка скажетъ?… Какъ намъ такого звря держать на шестомъ этаж въ мансард.
— Стасику была бы игрушка…
— Вамъ все игрушки, а мн разорваться, прибирая за вами.
— Да я возить его съ собою буду. Знаете, господа, у одного офицера, шоффера, какъ и я есть собака «вольфъ». Такъ она всегда подл него у руля сидитъ. И такъ онъ ее, симпатягу, заучилъ, что, если клiентъ мало даетъ на чай, онъ ее незамтно толкнетъ, а та высунется въ окошко да на клiента «ррр», зарычитъ… Мало, молъ, даешь… А если клiентъ разщедрится, онъ ей скажетъ: — «dis merci a monsieur» и его «вольфъ» — правую лапу къ уху — честь, значитъ, отдаетъ!.. Пасть откроетъ… Улыбается. Такая славная умная собачушечка… Вс клiенты ее прямо обожаютъ… Вотъ и у меня такъ же будетъ…
— Ну нечего, нечего, сказки разсказывать, — сказала Анеля и потащила мужа отъ корзины со щенятами за рукавъ.
Неонила Львовна поставила корзину на землю и строго сказала:
— Какъ хотите, а кончайте до свта. — И пошла твердою поступью обратно на дачу.
— Нтъ, это и правда тяжело, — сказалъ Нордековъ. — Подумайте, собака совсмъ безпомощна. Она вритъ человку и такое предательство…
— А что, если, господа, китайцамъ свезти. На кухню… Подл Лiонскаго вокзала есть, говорятъ, такой ресторанъ… Тамъ собакъ готовятъ… Все таки, какъ то лучше, чмъ такъ душить?… — предложилъ Парчевскiй:
— Это надо, чтобы черные язычки у нихъ были, — изъ угла отозвался Ферфаксовъ.
Корзина, подл которой смущенная и виноватая, все поглядывая на людей, вертлась Топси, разрушила колдовскiе сны ночи и псень. Парчевскiй отошелъ къ забору и мрачно курилъ. Мишель Строговъ шептался у дома съ Леночкой. Дружко подходилъ къ щенятамъ то съ одной, то съ другой стороны, щурилъ помутнвшiй глазъ, любовался ими, щелкалъ языкомъ и говорилъ, ни къ кому не обращаясь:
— Ахъ ты, ну какiе право, аппетитные… А тона то!.. Масломъ ли, водою, или итальянскимъ карандашемъ ихъ хватить!.. Карти-ина!..
Разговоръ не клеился. Амарантовъ началъ было вспоминать, какъ первый разъ онъ встртился съ Нордековымъ на войн, но тотъ слушалъ какъ то разсянно и, наконецъ, рукой махнулъ и сказалъ съ отчаянiемъ:
— Ахъ, да не до того мн теперь!
Ольга Сергевна сидла въ углу палисадника съ Лидiей Петровной. Она смотрла на мужа, и злая улыбка кривила ея губы. Недобрымъ огнемъ загорались ея глаза. Презрнiе было въ нихъ.
Леночка вдругъ прошла къ самой корзин.
— Ну что налюбовались, — съ какимъ то вызовомъ сказала она и взялась за ручки корзины.
Вс разступились передъ нею. Она подняла корзину и унесла ее обратно на дачу.
И какъ только унесли эту корзину, всмъ стало легче. Парчевскiй съ силой бросилъ папиросу и сказалъ ни къ кому не обращаясь:
— Эхъ, жаль, пьянино нтъ… Часъ то такой, что самое время подъ пьянино цыганщину пть.
— А на стол чтобы недопитые стаканы шампанскаго стояли, да на хрустальныхъ блюдечкахъ каленый миндаль съ крупною солью, — оживляясь, сказалъ Дружко. — Вотъ оно какъ, Михако, у насъ бывало въ старые то годы.
— И блдный свтъ утра… Разсвтъ зарождается, — продолжалъ вспоминать Парчевскiй. — Трубачи устали забавлять господъ и пошли пиво пить съ французскими булками и колбасой.
— Эхъ и колбаса, братцы, была, — воскликнулъ, окончательно прогнавшiй мысли о приговоренныхъ къ смерти щенятахъ Дружко. — Вареная, съ саломъ и чеснокомъ… На зубахъ, ажъ хруститъ…
— И позовемъ мы псенниковъ. Вотъ, когда шло слiянiе съ народомъ… Четвертная водки… Пьяныя мокрыя уста… Поемъ вмст и пьемъ вмст. Дружко, ты помнишь, у васъ въ полку былъ запвало Кареловъ?