Чтение онлайн

— Думаю, ты прав, с его то характером, что это мог быть за брак! — произнес Соландер, пытаясь понять роль Рейта во всей этой истории.

Рейт по-прежнему сидел, уставившись на свои руки, как будто только что разглядел в них что-то удивительное. Как будто они, например, удвоились в числе. Это совсем не похоже на Рейта — говорить что-то, не глядя в глаза собеседнику. Соландер подумал, что на этот раз Рейт опустил голову, потому что что-то скрывает. Но что именно? То, что до сих пор испытывает к Велин какие-то чувства? Каждому, кто хорошо знал Рейта, было известно, что он по-прежнему любит ее.

— Принимая во внимание то, что у тебя с ней было, удивляюсь, что ты в это ввязался.

— У меня не было выбора, — сказал Рейт и посмотрел другу в глаза.

Он выглядел обиженным, но держался очень скромно. Что ж, может, его руки и впрямь делали что-то интересное.

— Когда я сегодня пришел в свой кабинет, она уже ждала меня там. Вид такой, будто на нее напал дикий зверь. Я просто не мог отправить ее прочь, несмотря на то что, как я подозреваю, Луэркас начнет меня разыскивать.

— Мне бы не хотелось, чтобы он за мной начал охотиться, — вступил в разговор Борлен. — В последнее время я слышал о нем просто жуткие вещи.

— Я помог ей, — произнес Рейт. — Я оплатил услуги охраны и комнаты, где она будет проживать в ближайшее время, и отправил восвояси. В моей жизни для нее нет больше места. Мне не хочется страдать снова, а она — великий мастер причинять душевные страдания. Поэтому я сделал для нее все, что было в моих силах.

Соландер не поверил своим ушам.

— Ну надо же! Она приходит к тебе, искренне надеясь, что сможет исправить былую ошибку — я имею в виду ее опрометчивый брак с Луэркасом, — а ты лишь предоставляешь ей комнату и покровительство и вышвыриваешь из своей жизни!

— Да, это так. Мне кажется, лучшее, что я мог сделать для нее и для меня. — После короткой паузы он добавил: — Особенно для меня.

— И поэтому ты стыдливо отводишь глаза. Ты чувствуешь себя виноватым. — Соландер откинулся на мягкую спинку стула и пристально посмотрел старому другу в глаза. — И тебе следует чувствовать себя виноватым. Боги милосердные! Если бы ко мне вдруг пришла Джесс и попросила взять ее обратно, я бы ни на секунду не задумался. Чего тут раздумывать! Если любишь кого-то…

Рейт прервал его, умоляюще подняв руку.

— Ты не хочешь обсуждать мою политику, я не желаю обсуждать мою личную жизнь. Абсолютно не желаю, Велин в безопасности, она ушла из моей жизни. Именно это мне и нужно.

Соландер пожал плечами. Над столиком повисла тишина. Все трое избегали смотреть друг на друга. Затем, когда молчание сделалось просто невыносимым, Соландер сказал:

— Нужно оплатить счет и уходить. Мы с Борленом должны проверить, как идет работа по предложенным нами формулам, прежде чем завтра обнародовать наше открытие. Я не слишком доволен результатами. Боюсь, в наши расчеты где-то закралась ошибка. Сегодня я обнаружил довольно странные показания аппаратуры. Полагаю, все-таки следует пригласить наблюдателей.

Рейт кивнул.

— Если тебе пора идти, то, конечно, иди. Я же отправлюсь обратно в театр. Мы уже долго работаем над новой постановкой, но я и мои помощники часто остаемся в театре на ночь, чтобы успеть с подготовкой спектакля. Я уже несколько дней не был дома.

— Так ты сейчас отправляешься домой?

— Поработать надо, — туманно ответил Рейт и поднял руку.

К нему тут же подскочил официант. — Мы уходим.

— Да, мастер Геллас. Хозяин просил меня сказать вам, что сегодня вы были его личными гостями и вас угощали за счет заведения. Надеюсь, вы провели у нас приятный вечер.

Рейт поднялся.

— Пожалуйста, передайте Даймину, что я против бесплатных угощений. В следующий раз ожидаю получить от него счет. А пока я отправлю ему билеты на спектакль на лучшие места.

Официант с улыбкой поклонился.

— Обязательно передам ему ваши слова.

Джесс уже давно перестала серьезно воспринимать сплетни, ходившие о Рейте. Похоже, он привлекал всеобщее внимание, подобно тому, как горные вершины притягивают к себе молнии. Она привыкла отделять правду от вымысла в невероятных рассказах об эксцентричном мастере Гелласе, которые ей часто нашептывали на ухо самые разные люди. Однако некоторые слухи о нем приводили ее, без преувеличения, в ужас.

Джесс сидела на скамейке в парке. По берегу искусственного пруда под руку прохаживались влюбленные. Патр, молодой помощник Джесс, не обратил внимания на перемену в ее настроении, как оставил без внимания и ее внезапное молчание. Откусывая от горячего бенджора — длинной булки, внутри которой находилась вареная капуста с тремя видами сильно наперченного мяса и несколькими сортами плавленого сыра, он продолжал свою историю:

— И тогда Буэллин говорит, что мастер Геллас набрал свою личную армию благодаря собственным театрам, в которых он использует элементы магии для контроля над мыслями своих покровителей. А все актеры — какие-то недоразвитые создания, какие-то нелюди, которые надевают особые костюмы чтобы скрыть свой ужасный облик.

— Забавно, — сказала Джесс.

— Еще бы. Но Буэллин слышал еще несколько других вариантов этой истории, и все они сходятся на том, что Геллас собирает свою собственную армию, чтобы свергнуть власть Империи. Что он берет в актеры всякое отребье и что контролирует разум своих зрителей и заставляет их делать то, что они сами ни за что бы делать не стали.

Джесс рассмеялась, но ее смех прозвучал неестественно.

— Почему люди говорят о нем такие вещи? Ведь Геллас… сокровище Империи. Я слышала, его собираются наградить звездой Харс Тикларим. Ему удалось возродить интерес общества к театру. Сейчас все хотят смотреть спектакли. Такого не было лет сто. Он возродил удивительное искусство, и сейчас сотня драматургов пытается соперничать с Винкалисом — создать новые, прогрессивные формы театрального искусства вместо того, чтобы повторять старые, застывшие, безжизненные формы и штампы, которые использовались веками.

Откусив новый кусок, Патр рассмеялся.

— По-моему, ты дала верный ответ. Тебе не кажется, что Магистры Литературы — все эти старые, подлые ковил-оссеты, которые на протяжении веков монопольно владели искусством слова и указывали всем остальным, что можно и чего нельзя употреблять в пьесе — просто в ярости от того, что они оказались сейчас никому не нужными, а их былая значимость свелась практически к нулю? Разве они не бесятся от ярости, зная, что новые драматурги делают из них дураков?