Подкаблучник
Шрифт:
– Не инвалид. Пока!
– согласилась Лида и пригрозила, - Вот заявится домой, сразу станет инвалидом!
Гриша заржал, Маруська подхихикнула, а Лида, поджав губы, представила, как отметелит Толика почем зря. Но это будет потом, а пока...
Пока что ее воображение рисовало картины одна другой омерзительнее: пьяненький бессловесный Толик рядом с развратной размалеванной девкой в черных чулочках и туфельках на острой шпильке. Девка щекочет ему нос длинными волосами, царапает маникюром ребристую грудь, а потом высовывает острый змеиный язык и...
– Сучка! Шлюха! Я ей все патлы повыдираю!
– неожиданно завопила Лида, и гости вздрогнули и примолкли.
– И живут же на свете такие бесстыжие! Лезут на чужих мужиков, как на собственных!
– Сдурела!
– поставил диагноз Гриша
– Это кто же тут бесстыжий?
– недобро прищурилась Маруська, примеряя на себя Лидкину словесную обновку.
– Кто это шлюха?.. Та, что мужику радость даст без ЗАГСа, или которая законно ест его поедом? Как ржавчина постылая точит на законных основаниях!
– Правильно, - поддержал Гриша.
– Без штампа - самая любовь!
– Это я - ржавчина?!
– Лида подскочила с табуретки, набычилась, уперла руки в боки и изготовилась к перебранке.
Но Маруська Антонюк не испугалась - не пальцем деланная! Она встала против Лиды смело, чувствуя спиной горячую поддержку приемщика стеклотары, и закричала громко:
– Да как он вообще с тобой столько лет жил?! Умом не постигнуть! Ни кожи, ни рожи, а претензий - как у принцессы! Не пьет - плохо! Не бьет плохо! Дома сидит - и того хуже! Ну, вот теперь и получи! Сиди, сопли жуй!
Лида поперхнулась обидой. Нет, все, что проорала Маруська, она и сама себе не раз говаривала, все-таки не совсем же дура - но тайно, про себя, под одеялом. А вот от единственной подруги получить такую пилюлю не чаяла. Нос, губы, глаза быстро пухли, наливались соленой влагой. Но плакать при этих, даже слово к ним подбирать не хотелось, она не могла. Молча, так задавив комок в горле, что жилы выступили на толстой коротковатой шее, Лида двинулась в коридор, распахнула входную дверь и указала пальцем на лестничную клетку. Гриша не артачился - прихватил остатки и пошел вон. А нахальная Маруська и тут не двинулась с места. Стоит себе - руки в боки, лыбится нагло, будто еще чего-то не договорила, еще и ногой дрыгает. Но Лида антимонии разводить не стала - выволокла, вытолкала взашей и коленкой наподдала напоследок.
– Уродина! Жаба!
– завизжала Антонючка под дверью.
– Чтоб ты всю жизнь на себя в зеркало смотрела!
Лида хлопнула дверью и тихонько завыла.
Всю долгую ночь Лида Малафеева то плакала, то подвывала, сидя на табуретке в коридоре. В перерывах между вытьем много и жадно ела и кидалась на каждый кошачий шорох на лестнице. Еле дотянула до пяти и жалкая, опухшая, измученная покатила в троллейбусный парк.
Заспанная вахтерша пустить Лиду на территорию категорически отказалась. Видать, школу прошла ту же, что и Малафеева - "Люди, будьте бдительны!". А может, как всякий маленький человек, упивалась возможностью проявить служебную власть. Лида просила, молила, рассказывала сбивчиво, что вот, мол, муж, водитель Пермин не пришел со смены. Да не сегодня, а еще вчера! А такого в жизни не бывало!.. И про праздник зачем-то рассказала, и бывшую подружку Маруську приплела невесть на что!.. Вахтерше было интересно все-таки живые переживания вместо скучного ночного сидения в каптерке, и потому отпускать Лиду она не торопилась - ждала, когда та пустит сок. И Лида, действительно, захлюпала.
– Ну, ладно, - смилостивилась охранница, - Сейчас в диспетчерской узнаю, - и пошла в каптерку к телефону.
Лида спешно утерлась, замерла у блестящей никелированной вертушки. Ей казалось, что прошло уже Бог знает сколько времени, а вахтерша все не возвращалась. "Небось, тары-бары разводит", - неприязненно подумала она, но вслух высказаться поостереглась.
– Ну, девушка, не знаю, - вахтерша сложила брови сочувственно, домиком, - диспетчер говорит, не было его сегодня. Не вышел. Они и в журнале поставили - "болеет"
– А вчера?..
– А что вчера? Говорит, отработал. Путевку сдал. В журнале расписался, а больше они ничего не знают...
– А куда пошел, не говорил?
– Да ты что, милая?
– возмутилась вахтерша.
– Вчера и диспетчер другой был! И вахта другая!
– Может, сменщику сказал?
– Лида опять всхлипнула.
– Или в отделе кадров!..
– Может, и сказал, - успокоила ее вахтерша.
– А может, и не сказал. Сменщик сейчас на линии. А кадровичка раньше девяти не приходит. А ты что, думаешь, если мужик налево пошел, он в кадрах докладывает?
На проходной не было ни стульев, ни скамейки, а то бы Лида села такими чужими, ватными стали вдруг ноги. Вахтерша заметила неладное залопотала, заохала, потянула ее к себе в будку и усадила на короткую, заваленную тряпьем кушетку. На полу кипел электрический чайник, охранница бросила заварной пакетик в глиняную кружку, положила четыре куска рафинада и налила доверху кипятка. Лида, обжигаясь, глотнула.
– Ты размешай, размешай, - охранница присела рядом и уже без служебного высокомерия жалостливо подперла щеку ладонью.
– Пермин - это такой чернявый, тощенький?
– участливо спросила она.
Лида судорожно кивнула.
– Вспомнила, - вахтерша сама позвякала ложечкой в Лидиной кружке, шустрый такой и вежливый. Всегда здоровался, с праздниками поздравлял...
Лиде стало по-настоящему страшно от того, что вахтерша сказала о Толике в прошедшем времени, и она опять зашмыгала. Вахтерша тактично вышла на воздух, давая Лиде выплакаться, тем более, что возле заблокированной вертушки уже топтались люди.
"Господи, - мысленно взмолилась Лида, - верни мне его живого здорового! Честное слово, я ему больше слова плохого не скажу! Обзывать не буду! Пойду к врачихе лечить свои загибы и рожу ребеночка, как он хотел! А не получится - возьмем в детдоме, вырастим. Если с маленького растить, уже и не важно, что не твой!.. Только пусть вернется!.. А я сделаю операцию... от бельма... и еще на диету сяду... и стану бегать по утрам... и кораблики его никогда не стану ломать - пусть балуется. А летом поедем с ним в деревню к свекрухе, уважу, наконец, познакомлюсь... И Антонючку больше на порог не пущу..."