Чтение онлайн

– А если бы я женился на вашей дочери? – спросил Николай однажды за ужином.

– Да, – выпалила я. – Да, отец, да!

Отец мой улыбнулся – и улыбнулась мать, ибо не остались слепы они к нашему взаимному влечению, и когда отец заговорил, мать смущенно улыбалась все время, и я догадалась, что они обсуждали такую возможность еще прежде, чем мысль эта взбрела на ум Николаю.

– Честью будет для меня отдать вам руку моей дочери, но не в моих силах входить в торговое соглашение с Россией – да и не в ваших выступать от имени царя. Однако же если привезете вы мне от вашего царя письмо, в коем тот разрешит ваш брак с Кончитой, тогда, сдается мне, я сумею убедить короля одобрить наше торговое соглашение с вашими колониями. Между тем народ Верхней Калифорнии и Миссии святого Франциска предоставит – из христианского милосердия – вдоволь припасов, чтобы население Ситки могло благополучно перезимовать. Никакой торговли при этом не произойдет, а стало быть, не нарушится и закон. Провиант вы сможете доставить им на обратном пути в Россию за царским разрешением.

Николай пришел в восторг. Обычно сдержанный и такой горделивый, он вскочил на ноги и закричал “ура”, после чего извинился и раскланялся со всеми сидевшими за столом по отдельности, а затем вновь сел и взял себя в руки.

Я разрыдалась, и мать обнимала меня, пока я плакала от радости у нее на плече.

– Я на какое-то время уеду, – произнес Николай, стараясь успокоиться. – Но даже когда достигну берегов матушки-России, мне предстоит долгий путь через всю Сибирь, пока не доберусь я до Санкт-Петербурга, чтобы добиться у царя разрешения. Быть может, год минет, прежде чем сумею я вернуться.

– Я подожду! – сказала я.

– Царь, вероятно, распорядится, чтобы на обратном пути я завернул и в другие колонии, а путешествовать зимой может быть слишком ненадежно. Если не успею в хорошее время, может пройти и два года.

– Я подожду! – повторила я.

Отец мой улыбнулся.

– Мы все будем ждать, граф Резанов, сколько бы времени это ни заняло.

– Всегда, – сказала я. – Пусть даже это займет всю вечность.

Когда уплывал он из залива, я чувствовала, что мое сердце отправилось с ним, и клянусь – я ощущала, как натягивается между нами струна, даже когда стояла на холме над Золотыми Воротами и провожала взглядом мачты его судна, скрывавшиеся за горизонтом. И я ждала – весь год взбегала на вершину холма, когда бы дозорный ни извещал, что подходит корабль. Два года.

Целые дни проводила я, закутавшись в плащ, чтоб не пронимал туман, глядя в море, думая, что притяну его к себе, если останусь здесь. Я знала, что возлюбленный мой – чувствует ту же самую струну, привязанную к его сердцу, – и по ней доберется до меня над Воротами через океан, домой, ко мне.

Сорок лет ждала я, встречая каждое утро мыслью о нем, а каждый вечер завершая молитвами о нем же, но он так и не вернулся. Не пришло и весточки. Что сталось с ним? Кого он повстречал? Забыл ли он меня? Умерла я монахиней, ибо никого больше себе не хотела, а когда стало ясно, что не вернется он, не дать моему отцу выдать меня за другого можно было, лишь обручившись с Богом. Однако неверной я была женой, ибо принадлежала Николаю, а он – мне, на веки вечные, никого для меня более не существовало, даже Бога.

– Я не слыхал истории печальней, – проговорил Майк, дрожа в своих страховочных ремнях – и не от холодного ветра, дувшего сквозь Ворота. Он протянул к ней ру-ки – обнять ее, утешить.

Консепсьон склонила голову, чтобы скрыть слезы, после чего соскользнула с балки и поплыла к нему.

У Майка затрещала рация.

– Салли! Что там у тебя за херня творится?

Майк забарахтался, стараясь цапнуть микрофон, пристегнутый к плечу.

– Чего, чего, чего? – Он так быстро завертел головой, выглядывая своего коллегу, что с него чуть не свалилась каска.

Радио:

– Я внизу на северном пилоне, футах в ста под тобой. Семь часов.

Тут Майк его заметил. Бернителли, маленький жилистый итальянец, – Берни, как его все называли. Он работал в люльке мойщика окон, подвешенной на тросах в сотне футах над заливом.

– Я в норме, – сообщил Майк рации. – Просто чаек гонял, чтоб на свежую краску не садились.

– Ты пристегнут?

– Конечно.

– Тогда хватит руками махать, лучше держись покрепче. А то я уж думал, ты нырнуть собрался.

– Понял тебя, – ответил Майк. – Извини.

Консепсьон теперь стояла совсем рядом с ним – осязаемая, как сам мост, и ветер трепал платье вокруг ее ног. Пряди темных волос сдувало ей на лицо, и она снова заправляла их за ухо, а потом потянулась коснуться влажной дорожки, оставшейся от слезы у него на щеке. Ее касания он не почувствовал, но от одного этого жеста в груди у него набухла боль, какая-то пустота, и он крепко зажмурился и тут же открыл глаза. Она по-прежнему была рядом, только теперь улыбалась.

– Вы, значит, так и не узнали – и до сих пор не знаете, что с ним произошло?

Она покачала головой.

– Возможно, встретил кого-то другого. Может, царь оставил его в России. Мы расспрашивали о нем, когда бы в заливе ни бросал якорь русский корабль, но никто о его судьбе ничего не слышал. Была ли я дурой – юная девчонка, навеки уцепившаяся за нарушенный обет? Быть может, он все это время притворялся, играя на моем к нему расположении, чтобы отец мой выдал провиант для его колоний. Вот я и пришла к вам – чтоб вы это для меня выяснили.

– И вы ждали двести лет? – Еще не задав вопрос до конца, Майк сообразил, что если болтаешь с духом в двухстах футах над заливом Сан-Франциско, у тебя вообще-то нет права ставить под сомнение чей-либо здравый смысл.

– Вы – первый, кто сумел нас услышать. Иногда нас слышат те, кто собирается прыгнуть, но они не отвечают, а вскорости уже оказываются средь нас. А тогда уж ответы искать поздновато.

– Значит, все, кто когда-либо прыгал с моста, – они еще здесь? Они – как вы, они…