Чтение онлайн

Несколько недель я оплакивала Бритту. Булочку в виде кролика я так и не съела и спрятала в шкафу. Теперь я время от времени доставала ее оттуда и плакала. Папа спросил меня, знаю ли я, что случилось с Бриттой, но я только кивнула, не в силах ответить. Надо было бы поговорить с ним, но я утратила веру в людей. Я осталась одна, и в одиночку несла свое наказание. Я стала еще более молчаливой и скрытной, и маму это ужасно раздражало.

Папа рассказал мне правду об исчезновении Бритты. Однажды он вошел ко мне в комнату, присел на край постели.

— Ева, скажи мне, почему ты такая грустная, — попросил он, погладив меня по щеке.

Я больше не могла сдерживаться. Слезы хлынули из глаз.

— Это я виновата в том, что Бритта ушла, — всхлипнула я.

— Почему ты так думаешь? — Папа выглядел удивленным.

— Мама так сказала. Что она ушла из-за меня.

Папа молчал. В темноте я не видела его лица и не могла прочитать мысли.

— Мы обнаружили, что Бритта брала мамину одежду, — проговорил он наконец.

И рассказал, что, вернувшись вечером, они застали Бритту в одном из маминых вечерних платьев. Она не слышала, как они вошли, — стояла в гостиной и разглядывала себя в зеркало. Видимо, Бритта продолжила нашу игру, когда я заснула. Она просила прощения, но мама была в ярости и велела ей убираться в ту же минуту и никогда больше не показываться на глаза, иначе она заявит в полицию о краже. Папа пытался успокоить маму, но безрезультатно. Бритта уехала домой автостопом на следующее утро. Теперь она работает в ресторане в Умео.

Через много лет бабушка рассказала мне, чем закончилась эта история. Прежде чем уехать домой, Бритта решила осуществить свою мечту — купить прозрачные чулки. В них она и поехала домой, чтобы доказать, что чего-то добилась в городе, но поездка автостопом заняла почти сутки, и ей приходилось часами стоять на морозе. Когда девушка наконец добралась до дома, чулки примерзли к коже. Эта история возмутила всех в деревне. Я не знаю, как это больно — отдирать примерзшие чулки, и какие раны остаются потом на ногах. Я даже спрашивала у врачей, но никто не мог себе такое представить.

Зато я знаю, что такое запах предательства. Он словно законсервирован у меня внутри. В тот день, когда папа рассказал мне про Бритту, я поняла, что в нашей с матерью борьбе выживет только одна из нас. Потому что как бы я ни старалась, никогда не стану достойной ее внимания. Я странная. Я нехорошая. «Моя дочь со странностями». Когда папа ушел, я убила кролика, доев его.

Именно тогда я решила убить маму. Это требовало тщательной подготовки, но я была готова ждать. Потому что должна была сделать выбор: или она — или я. Пока была жива, она не давала жить мне. Она высасывала из меня жизнь, оставляя лишь хрупкую скорлупу, на которую потом собиралась наступить и раздавить. Мне было семь лет, но я хорошо знала, на что она способна. И решила бороться за свою жизнь.

Из кухни вкусно пахнет. Наверное, Свен приготовил свой фирменный омлет, у него хорошо получается, и мы часто едим омлет на ужин. Теперь его можно приправить петрушкой, которую я посадила рядом с розами, потому что считается, что от этого они лучше растут. Мне так странно собирать урожай, выращенный своими руками. Картошки и свеклы хватает надолго. Только я редко собираю урожай сама. Свен занимается огородом, я — розами.

19 июня

Я начала вести этот дневник два дня назад. Поднеся ручку к бумаге, я словно сорвала крышку с колодца, выпустив все спрятанные там чувства наружу. Я хожу по дому и вижу сцены из детства, и ощущаю запахи, словно меня заперли в музее на всю ночь. Но просматривая свои записи, я замечаю, что воспоминания мои обрывочны и бессистемны. На самом деле я не помню, что именно говорила мне Бритта и что я ей отвечала. Мои записи, наверно, также далеки от реальности, как сказки, которые рассказывают детям. Но запахи, которые я помню до сих пор, говорят: все это происходило на самом деле. Я помню, как пахла Бритта, и это помогает мне вспомнить ее слова. Я просто вижу ее перед собой: она сидит в красном бархатном кресле в кондитерской, над ней — хрустальная люстра, на столе — чашка горячего шоколада с шапкой из белоснежных взбитых сливок. И я слышу наш разговор. Я чувствую, как пахнет снег в лесу, где мы играли; там тихо, и наши слова щебечут, словно птицы, у меня в голове. И я понимаю: все, что я описала, было на самом деле. По крайней мере, мне хочется в это верить.

В отличие от прошлого, настоящее не вызывает у меня никаких эмоций. Я не радуюсь тому, что наконец началось лето. Мне безразличен тот факт, что Эрик с Исой, по всей вероятности, ждут прибавления в семействе. Меня не раздражают разговоры Свена о том, что надо поменять трубы в саду. Он хочет купить новые и проложить их там, где до них не доберется мороз. Тогда у нас не будет проблем с водой в доме.

— Как будто они у нас когда-нибудь были, — говорю я.

— Могут возникнуть, если мы и дальше будем тянуть с заменой труб, — возражает Свен.

— Да, но стоит подождать немного, и мы оба умрем, и нам уже не нужна будет вода, — парирую я.

Свен не удостаивает меня ответом. Он не хочет думать о смерти, и я перестала досаждать ему этими разговорами. Смерть — это одна из тех вещей, которые, когда их бросаешь в колодец, опускаются так глубоко, что на поверхность их не вытянуть даже силой.

Отсутствие эмоций я решила компенсировать заботой о моих розовых кустах. Каждый раз, приходя сюда, я поражаюсь, сколько радости мне доставляет работа в саду. Хотя о какой работе в саду может идти речь, если я ухаживаю только за розами. Это Свен выращивает картошку и помидоры. В молодости я читала о британских офицерах, которые начинали на пенсии выращивать розы, и меня поражал этот переход — от войны к розам. Кажется, со мной происходит то же самое.

Мои розы уже старые. Первую я посадила почти сорок лет назад. Молодым розам пришлось подлаживаться под старые, и вместе они образовали плотные заросли кустов посреди нашего сада. Разумеется, я в курсе, что розы нельзя сажать так тесно, но меня это никогда не волновало, и на все замечания по этому поводу я возражала, что так земля под ними не пересыхает в жару. Хотя в наших краях больше проблем создает влажность, а не жара. Шиповник у меня растет рядом с другими дикими сортами роз: чайной и английской садовой. А в центре композиции — мой самый первый розовый куст «Peace» с прекрасными желтовато-розовыми, нежными, ароматными цветками. Шипы у моих роз не слишком острые, и я могу ухаживать за ними без перчаток, когда хочу почувствовать прикосновение нежных, влажных от росы лепестков. Аромат у них такой сильный, что пчелы все лето летают от одного раскрывшегося медового бутона к другому, не в силах выбрать.

Почему я решила выращивать именно розы? Может, меня привлекла их история, уходящая корнями на тысячу лет назад: розы вызывали восхищение у греков, римлян, персов и китайцев. Конечно, истории о розовых оргиях Клеопатры и о тайнах, сказанных «под розой» [2] (надо же, какое доверие к этому переменчивому цветку), поражают воображение. Наверное, именно поэтому я так люблю мои розы — потому что им все известно, а еще потому, что они прекрасны и недоступны. Они колючие, но к ним можно прикоснуться, и я знаю, что они никогда меня не предадут, потому что я не предам их. Розы умеют защищаться, поэтому они всегда выживают. У них нежные бутоны и острые шипы, но эти шипы на виду, и их не нужно бояться.