Чтение онлайн

С тех пор, как стали бродить слухи, что люди уезжают туда, его сны как-то поменялись, не то, чтобы он видел что-то другое — все тоже: он идет, и идет, и идет, и пахнет горячим камнем, и сыплются с грохотом стены Храма, а он пытается закрыть голову руками, но никуда не бежит, а сам ложится под эти камни, и чем сильнее они придавливают его к земле, тем легче ему становится, и он шепчет и шепчет одни и те же слова, уже еле двигающимися губами, последними каплями воздуха, последними мыслями: "Готеню, а гройсер данк дир, Готеню, а гройсер данк… " [8] на этом месте он всегда просыпался с колотящимся сердцем и начинал глотать воздух, хватать пересохшими губами…

По праздникам он приезжал сюда. Пусть фотографируют. Но никто не стоял с фотоаппаратом. Соломон раздал мелочь, поднимаясь по ступенькам, потом он опустил рубль в ящик и всю службу отсидел в полном зале, когда надо поднимаясь и кланяясь, подгибая колени, как делал это еще, когда ходил с отцом в "шул", и как кланяются только евреи… что его удивило сегодня — много молодых лиц… в основном, конечно, старики, но и по тридцать и по сорок были… а еще больше того совсем молоденькие мальчики просто… девочек он не видел… может потом, когда все кончится. Ему стало даже любопытно. Он решил задержаться. Встал на ступеньках рядом с этими побирушками — кто-то даже протянул ему мелочь, и он, смутившись, спустился ниже. Ничего себе — дожил! Уже так выгляжу, что мне подают, хотя ничего в этом нет ни стыдного, ни зазорного… он смотрел на выходящих из синагоги людей, и слезы наполняли его глаза. Они скатывались сами собой — он не вытирал их и не стеснялся: катятся и катятся… пусть катятся… это могли быть его дети, его внуки… и они бы шли сейчас со всеми вместе, и они пошли бы к нему домой, и Рейчел бы накрыла стол, и сделала бы такую фиш, что невозможно лучше представить — никто так не умел… и дети бы шумели, и он бы сказал им Агаду, а потом они бы… уже не слезы, уже спазм в горле, и ударило в сердце, и он покачнулся и сел на ступени… ничего такого — все сидят… сейчас, сейчас он встанет и пойдет… сейчас… какие-то руки подхватили его:

— Вам плохо? — он поднял глаза и увидел пожилую женщину, лицо ее — близко близко… она озиралась по сторонам, ожидая чьей-нибудь помощи…

— Кому сейчас хорошо? — приходя в себя, пошутил Соломон, но ноги плохо держали его. Женщина почувствовала это и обернулась:

— Идн, хгелфт мир, помогите! — молодой человек обернулся, поднялся обратно по ступенькам и крепко взял его под руку:

— Скорую?

— Не надо скорую, — поежился Соломон, — Скоро уже все и так будет… не надо… спасибо…— Но молодой человек не отпускал его локоть:

— Идемте, я подвезу Вас, у меня машина…— и они стали медленно спускаться по ступенькам. — Вам далеко?

— Ай, молодой человек, — Соломон поднял на него глаза, — до кладбища — рядом, вы же знаете, а до моей могилы ехать и ехать, но Вам не надо, это действительно далеко, и мне не удобно вас беспокоить…

— А все же?..

— А все же… так в Крутово…

— Ого!..

— Я же Вам и сказал, — даже улыбнулся Соломон. — Я сам доберусь…

— Идемте. — Решительно сказал молодой человек и снова взял под руку Соломона. Он почувствовал, будто кто-то ему бессловесно внушил, что он должен так поступить, что-то не давало ему отпустить старика. Если бы спросили, почему — он бы затруднился ответом. Так случается в жизни, когда поступки не мотивируются, но выполняются по необходимости, по внушению некой внешней силы. Можно и преступить эту волю, пересилить себя, но часто потом сожаление настигает и терзает беспощадно и долго: ну, почему, почему я так не сделал — ведь хотел же… Нет. Оказывается, не хотел, а лишь после стал приписывать себе, присваивать прошедшую прозорливость… на самом же деле, если не изменять событий и принадлежности побуждений — выйдет совсем не внушенный новым воспитанием вывод, что кто-то вышний руководит нашими поступками в поворотные моменты жизни. Чувствительные и сильные натуры следуют неформулируемым побуждениям и через тернии достигают цели, слабые идут привычными просматриваемыми и прогнозируемыми путями, по следам и в результате оказываются на том же, только сильно утоптанном ими же самими, месте…

На кладбище было пусто, как всегда в будний день. Четыре огромных собаки валялись у входа поперек дороги, не обращая никакого внимания на проходящих. Ни голосов, ни птиц, только изредка доносился стрекот мотороллера, на котором рабочие возили плиты и свой инструмент. Автор сидел на влажной скамеечке, подложив под себя ладони, — мама всегда повторяла ему: "Не сиди на холодном — застудишь почки", и сейчас он рассеянно смотрел на мокрый песок и совершенно явственно слышал ее голос… всегда у них разговор начинался с чего-то незначащего… пальцы рук затекли. Он переваливался всем весом то на одну, то на другую руку и, совершенно не замечая, чуть покачивался вперед-назад… краем глаза он уловил, что кто-то подошел бесшумно и остановился рядом… он медленно повернул голову, перевел свой рассеянный взгляд на стоящего человека и вроде бы, как тому показалось, смотрел куда-то мимо него, хотя их разделяло три шага…

— Это ты или не ты? — Спросил человек, прищурился и чуть отклонился назад.

— Леня? — вышел из забытья задумчивости Автор, — Солин?

— Хорошее место для встречи, когда не виделись десять лет…

— Десять? — удивился Автор — Посчитай! — Он принялся загибать пальцы, — Одиннадцать… да…

— Лермонтова уже убили. — Мрачно сказал Автор.

— Что? — Нахмурился Солин…

— Наши из класса еще все живы?.. Не знаешь?

— Не знаю… мама? — Кивнул он на могилу и увидел в ответ такой же кивок.

— А у тебя?

— Бабушка с дедом…

Если бы они встретились где-нибудь в городе на перепутье, то, наверное, так бы и разошлись после незначащих вопросов, но кладбище… каждый знает, что здесь, в буквальном смысле: вдалеке от городского шума, все по-другому… может быть, и мысли, заглушаемые суетой, здесь слышнее, и легче их произнести вслух…

В их мужской школе-новостройке на окраине был один выпускной — двадцать два ученика всего… сфотографировались на память, отгуляли выпускную ночь и разбрелись… город большой… Теперь они с удовольствием возвращались в годы совместной учебы, вспоминали разные смешные и нелепые случаи и после этого пытались по крохам, кто что слышал, восстановить, кто где сейчас и что делает… так под конец своей прогулки по памяти очередь дошла и до них самих…

— Ну, о тебе, что говорить, — наслышаны: входишь в моду!

— Увы, — возразил Автор и помолчал…— а ты? Ты же вроде какой-то химический закончил…

— И диссертацию защитил…

— Ну? Все успевают… преподаешь?

— Нет…— Леня как-то помрачнел и ответил односложно.

— Что, сыграл в ящик? — Пытался сострить Автор…

— Вроде того. — Опять односложно согласился Солин.

— У тебя неприятности? Прости? Мы ведь как-то не очень близки были, хотя, знаешь: жаль… все же школьные товарищи — это на всю жизнь… может быть, поедем ко мне? Ты женат? — Вопросов за годы разлуки накопилось много.

— Я думаю, мне лучше не ездить к тебе…

— Почему? — Удивился Автор, но почувствовал, что это не просто нежелание товарища, — я чем-то могу тебя скомпрометировать? У тебя сильно секретная фирма? — Леня помялся и нехотя заговорил, глядя прямо в глаза товарищу:

— Я в отказе.

— Что? — не понял Автор — В отказе. Хотел уехать за границу… совсем… теперь сижу дома — с работы уволили… в дворники не берут… жду…— Автор стоял перед ним совершенно растерявшийся…— может быть, тебе, как писателю будет интересно… да, и кстати, у меня к тебе просьба будет… на ловца и зверь бежит, как говорится…

Они брели по центральной аллее доходили до собак, не сговариваясь, поворачивали обратно и снова брели к выходу. К ним одновременно по мере их беседы пришло чувство сожаления, что они прежде не сошлись ближе…

В институте Солин не чувствовал особого отношения к своей национальности, тем более, что и в группе, и у них на потоке было много евреев. Закончил он прекрасно, одним из первых в общеинститутском списке по успеваемости, который и давал право выбора из всех предоставленных ведомствами мест работы… он, как и угадал Автор, попросился в ассистенты на кафедру — такое место было обозначено в списке… но при встрече в отделе кадров ему сказали, что по непредвиденным причинам место сейчас занято, а как только появится вакансия, ему позвонят. Он стал звонить по разным кафедрам, и везде ему предлагали работу — нужны были такие специалисты, ВУЗы только недавно стали готовить исследователей такого профиля, записывали его фамилию, она не вызывала подозрений, и назначали время встречи. Но когда дело доходило до отделов кадров, и начальники их брали в руки его паспорт, они начинали юлить, извиняться, просили подождать приглашения по телефону… после третьего отказа, он уже был накален до предела, еще две попытки повергли его в бешенство, и он отправился на первую подвернувшуюся работу, поскольку был молодой специалист и обязан отработать положенные три года. Ему повезло. Институт оказался со своим маленьким опытным заводиком, тематика не закрытая, руководитель его дипломного проекта предложил Солину продолжить работу над той же проблемой и скоренько превратить диплом в диссертацию, а защитить в родной Альма матер на своей же кафедре… это было, как сон. Николай Иванович мало времени уделял своему соискателю, у него были важные партийные дела, но он был настоящий ученый и умел стратегически оценивать перспективу, а детали схватывал на лету. С такой фамилией и биографией — ему все двери были открыты: Пуртов. Он выслушал Солина, не ставшего скрывать от него своих мытарств. Николай Иванович был не то что грубоват, но играл под простачка. "Забудь, — сказал он и положил большую ладонь на стол. Потом потянулся вперед к сидевшему напротив собеседнику и добавил: — Кто там начальники знаешь? — Он сделал паузу, — Вот и все. А в партии мудаков тоже хватает — не думай… давай работать. Мне твоя тема нужна. Я потом твои результаты использую для свой докторской, понял? — Их тут и на три работы хватит. Защитишь — другая жизнь будет. К тому времени эти начальники уйдут, а ты со степенью будешь. Все". Солин рассказывал и переживал прошлое снова и снова. Его обида была так сильна, что не оставляла его все три года — быстренько не вышло, пока он сделал работу и защитил ее. Конечно, все прошло, как по маслу… такой руководитель, своя кафедра… и он снова решил повторить рейд, только теперь уже в большей весовой категории — в портфеле у него лежал диплом кандидата технических наук…