Поцелуй
Шрифт:
Наташа просила ее приехать. Хорошо бы с ночевкой. Сережа опять придет поздно. Девочка много плачет, — должно быть, зубки. У них сильный ветер, дует в окна, холодно. Очень неуютно. Они сейчас возвращаются с прогулки. И если нетрудно, пусть мама купит фруктов, здесь их нет. И еще просьба — наменять двушек для автомата.
Надежда Михайловна представила дочь — тоненькую, высокую — в телефонной будке, возле которой стоит синяя коляска с поднятым верхом. Из-под мохеровой голубой шапочки выбились светлые прямые пряди, а кончик длинного аккуратного носика покраснел — она всегда быстро замерзает на улице.
Огорчать дочь было неприятно, но Надежда Михайловна сказала твердо, что приехать не может.
Делая покупки к вечеру, она купила заодно яблок и винограду для Наташи. Дома положила закуски и фрукты в холодильник, вино выставила на балкон, полежала десять минут на спине с закрытыми глазами, потом оделась и пошла на кухню — приготовить все к ужину.
Нарезала хлеб, открыла консервы, набросила на стол полосатую веселую скатерку, поставила керамические желтые тарелки и синие чашки. Даже пристроила веточку плюща в высокий стакан. Полюбовалась — стол выглядел по-весеннему. Да, она забыла бокалы! И вот в ту минуту, когда она ставила на стол дымчатые бокалы чешского стекла, она подумала тревожно, что ничего, решительно ничего не знает о своем госте: его вкусах, привычках, взглядах. Все ей неведомо. Может, ей будет хорошо с ним сегодня, но что ждет ее завтра? Вдруг, оставшись с ней до утра, он скажет, что намерен здесь жить. Или наоборот: в какое-то утро исчезнет и больше никогда не придет. Но до того, как оставить ее, он сделается невнимателен, забывчив, она же — подозрительна и ревнива. Он молод, красив. Страх старости удесятерится в ней. Начнет считать морщины, красить волосы, ходить по косметичкам. Потеряет свою независимость, потеряет счастливую легкость хорошо поработавшего и хорошо отдохнувшего человека… Боже мой, она даже не знает его фамилии, не знает, женат ли он! Впрочем, какое ей до этого дело? Ведь не собирается она за него замуж.
Все эти мысли не мешали Надежде Михайловне продуманно и аккуратно приготовиться к приему гостя. Она сняла фартук, протерла лосьоном руки и пошла к большому зеркалу — поправить волосы, надеть кольца, серьги. Это называлось «последний штрих».
Из прозрачной зеркальной дали навстречу ей вышла немолодая озабоченная женщина. Приблизив лицо к стеклу, она увидела пылающий на скулах румянец, испуганные глаза. Минута смятенья: «Не принять ли валокордин?» Нет, не надо. Ни к чему все это.
До назначенного часа оставалось двенадцать минут. Быстро, решительно Надежда Михайловна собралась и через полчаса уже ехала в метро с тяжелой хозяйственной сумкой. Кроме яблок и винограда в ней лежали: сыр, буженина, кекс и шоколад. Только вино она не взяла — вино пришлось бы как-то объяснять Наташе, а объяснить она ничего не могла.