Победитель
Шрифт:
Занавеска окна чуть отодвинулась, и из-за нее высунулся ствол одноствольного ружья.
Плетнев его не видел. Но Вера увидела.
Как потом оказалось, Кузнецов в последнее мгновение тоже заметил это движение. Но он все равно не успел бы крикнуть.
Вера вскинула руки, схватила ствол и с заполошным криком потянула вниз.
Бах!
Выстрел ушел в землю, и пуля с визгом унеслась черт ее знает куда.
Плетнев сделал два прыжка, третий внес его в окно. Спрыгивая, он ударил метнувшегося от окна человека ножом в спину и рывком швырнул его в глубину комнаты.
Не успел он снова выскочить наружу, как по переулку с топотом и грозным гиканьем промчались какие-то люди – судя по создаваемому шуму, человек десять. Кто такие?
– Кажется, пронесло!.. – шепотом сказал Кузнецов, когда их вопли стихли вдали.
– Если за нами, то что-то поздновато, – пробормотал Плетнев. – Или по другому делу? Да, Николай Петрович, теперь я вам верю – беспокойная тут жизнь!.. Ладно, пошли.
Кузнецов кивнул и перехватил коробку поудобнее.
Они прошли двор насквозь. Как Плетнев и думал, там была другая дверь, выводившая в параллельный проулок.
Он осторожно отпер и выглянул.
Переулок был пуст…
* * *
Минут через пятнадцать они сидели на вилле, которую занимал Николай Петрович, и сам он подрагивающими руками разливал по рюмкам еще мутный, только что разведенный спирт.
Плетнев оглядывался. Просторную кухню украшали вполне стандартные советские шкафчики и тумбочки. Холодильник “Саратов” – точь-в-точь как у него на “Новослободской”. Клетчатые занавески на окне. Квадратный стол, три табуретки. Разумеется, на всем печать холостяцкой жизни – пустая солонка… грязная салфетка… сухая лепешка.
– Нет, ну ты подумай! – повторял Николай Петрович. – Ведь никаких пряников не захочешь! По самому краешку прошли, а!
Это он верно говорил – по самому краешку. Плетнев чувствовал, что какие-то пружины в нем, предельно сжатые, чтобы они смогли пройти по этому краешку, нигде не заступив за черту, разделявшую жизнь и смерть, теперь ослабли. И его тоже маленько поколачивало.
– Да уж…
Правая рука до сих пор жила ощущением того, как легко вошел нож в спину человека – как будто в бескостный кусок парного мяса.
Вера быстро нарезала в тарелку помидоры. Вдруг руки ее замерли, и она, беспомощно и как-то жалко морщась, сказала:
– А этот афганец… жив остался?
Плетнев пожал плечами.
– Рязанский-то? – профессионально сощурившись, ответил Николай Петрович. – Не думаю. Вряд ли. Я видел, куда пуля вошла. Скорее всего, печень пострадала. А с такими ранениями… куда там!.. Если бы сразу на стол!.. – Он безнадежно махнул рукой, придвинул Плетневу полную рюмку и снова оживился: – И ведь орут как – кровь в жилах стынет!
– Нет, я…
– Да ладно тебе! В такой день!
Вера подровняла помидорные дольки на тарелке, бросила на него быстрый взгляд и сказала со вздохом:
– Что когда-нибудь мне встретится герой – это я еще могла предположить. Но что герой окажется непьющим!..
И рассмеялась, одновременно поежившись.
– Да ты что! в такой день! – толковал свое Кузнецов. – Давай, давай!
Пожав плечами, Плетнев взял рюмку.
– Ох, ребятки, хорошо то, что хорошо кончается! Ну, Саша, я тебе скажу! – Николай Петрович, как было у него заведено, осторожно махнул рюмкой, как бы проводя ею по горлу. – Вот какое тебе спасибо! вот какое!
– Да ладно вам. Это Вера Сергеевна молодец, – сказал Плетнев, глядя на ее еще не остывшее после всех передряг лицо. – Если бы не Вера – не сидеть бы нам сейчас здесь!
– Да перестань! Если б не ты, они бы нас из-за этой паршивой балалайки на ремни порезали! Эх, погоди! Я сейчас тебе вот что!..
С этими словами Николай Петрович вскочил и, хлопнув себя по голове, выбежал из кухни.
Плетнев заметил, что Вера смотрит на его ладони, и сложил их вместе.
– У тебя тоже руки подрагивают, – сочувственно заметила она.
– Ладно уж, – сказал он. – Не каждый день такое.
Отнял руки и спрятал под стол.
– Вот! Держи! – воскликнул Николай Петрович, с топотом влетая обратно в кухню.
Плетнев удивленно взял… вынул. Это был примерно такой нож, каким он воспользовался полчаса назад… даже на мгновение неприятно стало. Такое же темное лезвие… золотая насечка арабской вязи… красивая роговая рукоять… обушок окован красной медью. Ножны тоже хороши – кожаные, бисерные…
Он протянул его обратно:
– Да перестаньте, Николай Петрович! Вы чего?
– Бери! Владей! Чтоб помнил, как в Кабуле жил!.. Как нас с Верой спасал!.. Только потом за него хоть пятачок мне дай! Ножи дарить нельзя, – пояснил он, смеясь. – Только продавать. А то еще, не дай бог, того, кто дарит, тем же ножиком! Суеверие такое…
Плетнев невольно сделал движение, показывавшее, что сейчас начнет шарить по своим карманам, – хотя точно знал, что в карманах у него в настоящий момент нет ни копейки, ни афгани.
– Потом, потом!.. Ну!.. – Кузнецов поднял рюмку и потянулся было к солонке. – Ах, черт, соль-то вся вышла!
– Что же вы раньше молчали! – сказала Вера, вставая. – Я сейчас. Саша, проводите!
Она взглянула на него, уже шагая к дверям. Это был очень короткий взгляд. Очень. Просто мгновенный. Но Плетнев прочел в нем все – все, что будет сейчас, и все, что будет завтра, и послезавтра, и через год. Его прямо в жар бросило – так много он увидел в ее глазах. Как ни странно, в глубине души он на мгновение почувствовал себя беспомощным. В каком-то смысле она уже управляла всем, что могло происходить между ними. И, пожалуй, это не вызывало в нем протеста.