Победитель получает...
Шрифт:
Маша хлюпнула носом, тыльной стороной ладони смахнула вновь набежавшие слёзы, открыла наконец ящик, достала и бережно развернула всё, что осталось от деда — на память. Ордена и медали отложила в сторонку.
Осторожно, стараясь касаться только боковых срезов доски, взяла в руки её — самую большую дедову ценность — Владимирскую икону Божией Матери. Она ему досталась от тётки, умершей года через два после войны. И дед, тогда ещё молодой, ветеран войны и передовик труда, повесил её в “красный угол”, где она и провисела до его смерти.
О вере дед говорил очень мало и никогда не пытался Машу в этом плане “воспитывать”, но всё им сказанное не просто запоминалось, а… прорастало в душе и сердце.
Однажды, в ответ на какой-то вопрос Маши, дед сказал:
— На войну-то я ушёл атеистом, как положено. Да только… никто ещё не вернулся с войны таким же, каким на неё ушёл…
Маша пыталась расспрашивать дальше, но дед посмотрел долгим взглядом в окно и промолвил только:
— Не могу я этого объяснить, но знаю — есть над нами Бог. У каждого к Нему своя дорога, и другого человека по ней не проведёшь…
— А как же Бог войну допустил, если Он добрый? — упрямо насупившись спросила Маша.
Ей было немного боязно задавать этот вопрос. Вдруг дед рассердится. Он никогда не ругался и не наказывал внучку, но его суровый взгляд и горький вздох, после которых он замолкал, словно забывая о Машином существовании, были для неё худшим из наказаний.
За каких-нибудь полчаса она успевала тысячу раз пожалеть о своём проступке и примерно столько же раз дать себе слово никогда больше так не делать. Устных признаний вины и обещаний дед не требовал и не ждал.
Казалось, он прекрасно слышал каждую Машину мысль, точно знал, когда её внутренняя “работа над ошибками” подходила к концу и не позволял ей выродиться в тоску и обиду из-за чрезмерности наказания, а обращался к внучке с каким-нибудь вопросом или предлагал сделать что-нибудь вместе, или даже начинал рассказывать что-то интересное или смешное. Несмотря на молчаливый и замкнутый нрав, дед был отличным рассказчиком.
И тогда Маша чувствовала себя совершенно счастливой, даже если ей была предложена не занимательная история, а совместная прополка грядок или чистка картошки, к примеру.
А тогда, в ответ на Машин вопрос, как Бог допустил войну, дед не рассердился. Он снова посмотрел в окно, подумал немного, видимо, подбирая слова.
— Война — дело человеческое, не Божие. Запомни, Мария, свобода нам дадена. Сами решаем, как нам жить. А Бог… Он ждёт… — дед замолчал.
Маша тоже подождала, но её терпение от Божьего отличалось, как небо от земли, и через несколько секунд она не выдержала, спросила:
— Чего же Он ждёт, дедушка?
— А когда поумнеем. Когда поймём, как жить надо.
— А как надо? — спросила Маша робко.
Она ведь и сама знала, что надо хорошо учиться, помогать маме и деду, слушаться… ну и тому подобное. Но всё-таки спросила. Ждала чего-то… особенного.
— А надо, — сказал дед, — для других жить, не для себя.
Маша задумалась. Она тогда не совсем поняла смысл этих слов, но больше ни о чём спрашивать не стала. Ей нравилось, что дед говорит с ней вот так — серьёзно, обдумывая свои слова, как со взрослым человеком, многое способным понять; не старается всё разъяснить, как маленькой.
Она не хотела его разочаровывать и нарушать ту густую, плотную тишину — общую, одну на двоих, — наполненную мыслями и стремлением понять саму суть жизни. Маше нравилось самостоятельно разгадывать дедову “загадку”.
Они сидели рядом и думали о жизни…
Целых минуты три, пока что-то не отвлекло Машино внимание, теперь уж она не помнила — что. Да и разговор тот вроде бы забыла. А теперь вот вспомнила.
— Ох, и долго же Ему ждать, дедушка, — прошептала нынешняя, уже взрослая Маша, продолжая тот давний разговор.
— А Он терпеливый, — показалось ей, ответил дед.
========== Глава 7. Икона ==========
Маша бережно повесила икону на стену — туда, где висела она раньше — первые полгода после смерти деда.
А потом… посиделки с “девчонками”, хоть и не частые, зато со вкусом — с пивом или вином, с полупьяными разговорами о жизни, непробудно тоскливыми, оставляющими после себя похмельную тяжесть похуже спиртного — его-то Маша выпивала совсем немного. Смешанные праздники с “мальчиками”… Даже замужние подружки со своей жилплощадью норовили напроситься к ней в гости, а уж о тех, что жили с родителями, и говорить нечего.
И каждый раз Маша ощущала мучительный диссонанс между тем подобием интересной и насыщенной жизни, подобием радости и веселья, которое они все пытались воспроизвести в комнате, — и настоящей живой жизнью, что смотрела на них бесконечно печальными глазами Богоматери через окно-икону.
Дед говорил: “Через телевизор — ты смотришь, можешь и хорошее что увидеть, но тебя оттуда не видит никто. А через икону — на тебя смотрят. Видят, понимают, жалеют. А видишь ли ты — от тебя зависит.”
Тогда Маша не вполне его понимала. Зато потом, уже после его ухода, не столько поняла, сколько ощутила его правоту. Да ей и самой были не по душе эти посиделки и праздники, и Маша потихоньку старалась свести их на нет, несмотря на ожесточённое сопротивление подруг. Им, конечно, не хотелось терять такое удобное место и нравилось считать Машину квартиру неким общим клубом, куда всегда можно забежать после работы или в выходные.
Откровенно ругаться с ними Маше не хотелось, намёки они понимали плохо, а если понимали — обижались. Но Маша по натуре была достаточно твёрдой, хотя твёрдость эту обычно проявляла не сразу. Сила сопротивления копилась у неё внутри постепенно, но неуклонно. И посиделки с винцом медленно, но верно, становились реже, да и количество выпитого на них уменьшалось.
“Скучная ты стала, Машка!” — обиженно бросали подруги, но за твёрдость уважали. Теми, кто легко поддаётся влиянию, без зазрения совести пользуются, да ещё и презирают…