Чтение онлайн

А вон там, на скамье запасных, мается и ярится, заламывает руки, подпрыгивает на тощей заднице, терзает себе губёшки Катя Ветчинова, такая же труженица и застенчивая молчунья, как в её возрасте Клава.

Маковкин попросил одного из свободных участников позвать старшего тренера женской сборной. Когда старший подбежал деловой почтительной рысцой, Игорь Васильевич распорядился заменить Маковкину на Ветчинову. И отвернулся к соседу, давая понять, что вопрос обсуждению не подлежит.

Оксана мягко, грациозно опустилась на скамью, уронила к ногам оружие и маску, и он впервые в жизни с такой неприязнью подумал о дочери: какие равнодушные эти красивые губы. На что-то похожи они, думал он, влажные, тяжёлые, чуть вывернутые. Похожие, вспомнил, на розы. Оксана не раз смеялась над каким-то поклонником, над его неуклюжим комплиментом: «Ваши губы похожи на лепестки роз». А он, Маковкин, видел такие именно здесь, в Берне, в тихой швейцарской столице, где проходил чемпионат. Наносили визит в советское посольство, оно в конце улицы, а в начале, на углу набережной зелёной тинистой Ааре, цветут розы, неестественно громадные, никнут под собственной тяжестью, вокруг особнячка посла Ватикана, папского нунция. Маковкин тогда насмешливо подумал, что лучше бы почтенная особа развела огород. Глава итальянской делегации на банкете рассказывал, что в Ватикане профессиональная болезнь — запор. Так окучивать картошку — полезней любого клистира…

Неприязнь к дочери с новой силой вспыхнула в нём на следующий день. Команда победила, и Оксана как ни в чём не бывало побежала — чистая, причёсанная, подмазанная, — к багровым и потным, растрёпанным после финала девчонкам, переплелась с ними в объятиях так, что непонятно, кто где, одни белые спины колетов да ноги, подпрыгивающие от ликования. И на пьедестал помчалась с ними, со всей оравой, только те вскарабкались на него чугунными ногами, а она — вспорхнула. Ей, ничего не поделаешь, медаль была тоже положена — выдавали пять медалей на всю команду.

Он не стал препятствовать тому, что Оксану Маковкину представили к званию заслуженного мастера спорта. Во-первых, не одну её представили, а трёх спортсменок — у двух это звание уже было. Во-вторых, если бы тогда он её вычеркнул, потребовалось бы объяснять причину. И, следовательно, признать свою ошибку: за то, что спортсменка попала в состав и в дальнейшем, как принято выражаться, «не проявила морально-волевых качеств», отвечал он, руководитель. Признав же ошибку, он неизбежно заронил бы в тех, кто наверху, подозрение, что товарищ Маковкин способен предпочесть интересам дела личные интересы. Между тем рисковать собой означало рисковать именно делом — он себя от дела не отделял. И он смолчал, и дочь стала незаслуженно заслуженной.

…Но дурное настроение, считал Игорь Васильевич, долго держится у тех, кто не работает, а в зубах ковыряет. У него же один за другим следовали вызовы к начальству, наиважнейшие телефонные звонки со всех концов страны и прочее, и только когда новая секретарша, чёрт её дери, трясогузка, приятельская дочка, недобравшая баллов в киноинститут, сунула в дверь анемичный носик: «Извините, я могу идти?», он спохватился:

— Седьмой час? Батюшки! Конечно, Мариночка, конечно, да, отцу не забудь передать от меня привет!

Дома вместо ужина на столе Игорь Васильевич обнаружил небольшой кавардак и дам в дорожных одеждах. Когда он предъявил весёлые претензии — возвращаешься, видите ли, с охоты, волочёшь убитого мамонта, а в родной пещере никто даже не почесался добыть огонь трением, очаг разжечь, что за дела? Ксюша шутку не приняла:

— Па-а! Не делай, пожалуйста, вид, что забыл! Сегодня же пятница.

— Ах, да конечно! Интеллигентные люди в пятницу не ужинают.

— Ну, пап, с тобой невозможно! Договорились же пораньше ехать на дачу. Серёжка ведь ждёт, он уж, наверное, там.

Договорились так договорились. На дачу так на дачу. Игорь Васильевич в домашнем быту следовал мудрому правилу не принципиальничать по мелочам. Хотя лучше бы не видеть, век не видеть этого Серёжку с его затеей, с камином этим.

Серёжка и правда ждал — появился тотчас, как подъехали. Мог бы ждать и на участке, калитка запиралась на щеколду, а лавочка — под яблоней. Но Ксюшин — кто он ей? Жених — звучит несовременно, да и не жених, кажется, пока; поклонник — уж больше, чем поклонник… — словом, Ксюшин Серёжка до времени несколько чинился. Гулял себе по просеке, подымливал трубкой. Ковбойка, старые джинсы, сумка через плечо, и в ней, должно быть, мастерок, складной метр, что там у них ещё, у умельцев этих, — отвес?..

Поклонился, доложил иронически, но с гордецой: с каменщиками он здесь по соседству, на стройке, полностью нашёл общий язык:

— Кирпич бар, раствор бар, четвертной, — похлопал себе по карману, — йок.

— Деловой товарищ, — одобрила Оксана. — Товарищ в жизни не пропадёт, верно, па?

— Не пропадёт, — подтвердил Игорь Васильевич, изменив, правда, самим же в обиходе заведённому шутейному тону. Сергей Александрович Колесников ему не нравился.

Нет, Игорь Васильевич старался относиться к молодому человеку объективно. Тем более что тот, как говорится, всем вышел, всем взял. Рослый, статный, ни складочки лишней. С Ксюшей и Тамарой познакомился на теннисном корте, где слыл королём. Правда, плешка посвечивает на затылке — вроде бы рановато для двадцати шести лет. Про такую в деревне сказали бы: «На чужих подушках протёр». Чушь, конечно. Работает на телевидении оператором, а что? — вполне престижно. Отец — в солидном учреждении, экономист. Что же не устраивает-то вас, Игорь Васильевич?

Признаешься — засмеют: взгляд. Этакий… уплывающий. Сладкий, как бы сахарный, и неуловимый. И голос — горловой, теноровый. Торопливая речь, словно с опаской, что перебьют. Получается, сперва насторожил именно голос, всё чаще кукарекавший по телефону: «Здрасьте, Оксану можно?» Взгляд, получается, насторожил уже потом, а нежелание общаться, признавать пало на уже подготовленную почву. «Па, не возражаешь — сегодня к нам зайдёт мой друг?» Вот, вспомнил: не «жених», не «поклонник» — «мой друг», «май фрэнд», как теперь водится там, у них, и мы тоже стараемся не отстать, избавляемся от предрассудков. «Па, не возражаешь, мы с моим другом на недельку махнём в Таллин? Как раз у меня каникулы, у него командировка. Насчёт номеров в отеле позвони — мой друг говорит, что хорошо бы в „Виру“, ты же всё можешь, ну, папочка».

Лезут, как крапива в глухом углу у дачного забора, за сортиром, мелочи, внезапно обжигающие мелочи.

Он отстегнул ей на поездку вполне, как ему представлялось, достаточно, но ей не хватило, и хотя, надо полагать, друг отправился тоже не с пустым бумажником, выслано было ещё. Вернувшись, она за завтраком увлечённо повествовала о приключениях и развлечениях. Аппетитно так рассказывала: ресторан «Яхта», ночное варьете. Старый город — чудо, сказка, «городок в табакерке». На узком доме с нахлобученной черепичной крышей они обнаружили удивительную табличку: «Трубочист придёт во вторник» — умереть-уснуть!.. Между прочим, Серёжка отхватил там себе по случаю великолепный импортный кожаный пиджак… «А ты что-нибудь купила?» — «Па-апочка, у меня же всё есть! И потом, — она сложила пальчики щепотью, — мани-мани… Сам знаешь — в обрез…» Он смолчал, однако подумал: у отца с матерью тоже всё есть, но — не дорог твой подарок, дорога твоя любовь.

И теперь вот ещё с квартирой. Они и прежде с матерью время от времени заговаривали, что при заслугах и авторитете Игоря Васильевича неплохо бы похлопотать об отдельной квартирке для Ксюши — в этом-де доме или по соседству: ему, надо полагать, не откажут. Но такие разговоры были редки и звучали скорее как благие пожелания. В последнее же время дочь насела всерьёз. «Плохо тебе у нас?» — поднимая от вязания прекрасные, сонные свои очи, всматривалась — и не могла, не умела всмотреться — Тамара. «Ох, мамочка, не о том речь. — Оксана по обыкновению от неё отмахивалась. — Конечно, хорошо, но я же взрослый человек. И потом, па-а… я же у тебя всё-таки заслуженный мастер…» До того без зазрения совести, что даже не сердит — умиляет. Наивностью, что ли?