Чтение онлайн

Сперанский переживал вторую молодость. У него снова появилось великое дело. Только ежели когда–то, в начале царствования Александра Благодетеля, он имел дело с ленивым и мечтательным существом, которого ему приходилось верноподданнейше подгонять, то теперь новый принципал все время подгонял его. Этот царь был человек энергический, жадный до деталей, охочий во все вникнуть — и ему–то и хотелось в полной мере показать, на что ты способен. Снова, как и 20 лет назад, не делая себе скидок на возраст, работал он круглые сутки, и ежели по некоему капризу природы в сутках стало бы более часов, Сперанский бы сие только приветствовал.

Рабочий день его начинался в пять утра, при свечах. Он вставал, пил кофий в кабинете, туда же подавали ему и гренки — и работал. В девять принимал просителей и читал мемории. В двенадцать, по английской системе, ел он ленч (на ленч или к чаю раза два в неделю заезжала к нему взрослая дочь), после ленча спал у себя в кабинете на диване один час. Затем работал до пяти. Пил чай. Далее ехал во дворец. Ежели требован был государем, работал с государем. После приема ехал домой. Обедал в восемь — дома или в семь — во дворце. До двенадцати перечитывал и правил сделанное за день. За сим спал.

Подчиненные его ненавидели за точность во всем. «Это не человек, это машина заведенная, без сердца», — говорили они. Даже Николай Павлович, который ценил таких людей безмерно, тоже считал, что Сперанский не способен любить. Но он как раз таки умел любить в большей степени, нежели многие другие люди. Любил он в молодости жену свою, англичанку Элизабет Стивенсон, самозабвенно, страстно, до безумия — был счастлив с ней два года и чуть не лишился рассудка, когда, оставив его с младенцем, померла она чахоткою. Никогда он более не женился и с другими женщинами близок не был. Всю свою нерастраченную любовь перенес он на дочь, тоже Елисавету. Дочь любила и понимала его, как никто, и одна только потаенная ревность к ее мужу и отравляла теперь его жизнь. Все остальное для него была работа, и работу Сперанский тоже любил — истово, как языческий жрец любит своего мстительного и жестокого бога.

— Дай мне законы, — не попросил, потребовал у него Николай Павлович, и Сперанский решил положить остаток своей жизни на сию благородную цель. Он был глубоко, фанатически религиозен и верил в божественное Провидение, но при этом, вместо того чтобы пассивно ожидать от него преобразований, стремился к ним сам, неустанно наводя порядок в своей вселенной. Вселенная взывала к нему из первобытного хаоса, и он греховно чувствовал себя единственным ея творцом и садовником. Титанический труд его не был совсем неблагодарен. Когда ему удавалось округлить очередное дело или меморию, найти точную формулировку для закона или особенно удачно обработать сложную статью — тогда бывал он искренне счастлив.

Каждое утро просыпался он с радостью и спешил к своим бумагам. Бумаги ждали его, разложенные аккуратнейшими стопками в нумерованных папках. Неряшливость и неупорядоченность бесила его во всем, и его небольшое холостяцкое хозяйство работало аккуратно, как хронометр. Он ценил своего английского камердинера за то, что тот умел шелковые чулки его и ночные сорочки раскладывать в комодах по цветам и по дням недели. Сие был порядок, и в таком порядке, по мнению его, и могло только существовать мыслящее существо.

Точно такой порядок хотел он завести и в России, описав ее существование законами настолько точными и справедливыми, чтобы каждый человек сделался необходимым винтиком в великолепно отлаженном механизме государства. Будет порядок, будет процветание всеобщее. К воплощению своих идей он был близок при Александре. Но тогда он был молод, взялся за дело рьяно, во многом преуспел — что и сгубило его. Его растущего влияния про дворе побоялись, да и убрали его в ссылку, сперва в деревню, затем в Пензу, а там и в Сибирь, пускай ссылка и была прикрыта губернаторским чином. Но до Пензы, в 11-м году, он был близок как к разрешению крестьянского вопроса, так и к осторожному намеку на парламентское правление. Бюджет тогда же он привел в профицит, государственный долг изничтожил, удешевление ассигнаций остановил. И что? Ссылка, а затем и война свели на нет все его завоевания. Казна снова была пуста, ассигнации падали, долги зияющие и порядка никакого. Сперанский хорошо понимал, что дело о «друзьях четырнадцатого числа» было свалено на него в качестве испытания. Новый государь проверял его лояльность накануне главного, самого масштабного прожекта, который предстоял ему после рассмотрения сего важного, но все–таки частного дела. Ежели все будет удовлетворительно с делом о мятеже, ему поручено будет составление всего законодательного кодекса Российской империи — а се, возможно, станет его наследием, венцом всей его жизни. Заниматься кодификацией он хотел безумно, а что касается теперешнего дела, никак нельзя было допустить в нем и тени необъективности. Государь подумает, что он пристрастен — и отстранит от полезной деятельности. Таким образом, Михайло Михайлович опять ходил по лезвию ножа — как тогда, в 11-м году, когда убрали его руками Карамзина, обвинявшего его в опасном для России западничестве. Западником Сперанский не был. Либерализм, выветрившийся вместе с молодостью, никогда не доходил у него до республиканских устремлений. Россия, в его представлении, всегда была монархией, причем монархией естественной и богоугодной. Евангельская антиномия — Кесарь — Бог — на Россию не распространялась. Когда на престоле не кесарь, не царь Ирод, а помазанник Божий, между Богом и властью нет противоречий — Бог и есть власть.

Когда он встречал имя свое в показаниях мятежников как кандидата на участие в управлении страною в случае их победы, ему это лестно было. Помнят. Уважают. Но каждая такая строчка говорила ему, сколь шатко его положение и сколь пристально за ним следят сотни подозрительных глаз. Один неверный шаг — и вот она, пропасть!

Его опасения сегодня за чаем подтвердила дочь, у которой были большие связи при дворе. Елисавета была фрейлиной до замужества.

— Ходят слухи, что князь Трубецкой на вас показывал, папа, — сказала она, лишь только усевшись за чайный столик и снимая перчатки, — мне об этом стало известно уже из второго источника!

Елисавете было 26 лет. Ее трудно было назвать красавицей, она была очень похожа на отца длинным белым лицом и выдающейся вперед челюстью, но Михайло Михайлович видел в ней покойную Элизабет и считал, что она прекрасна собою.

— Спасибо, мой друг, спасибо, — он, нежно заглядывая ей в глаза, принял чашку, — никто толком не знает, как сделать мне чай, только ты, мой ангел… Так что же мог показать на меня Трубецкой?

— Он якобы предлагал вам пост в правительстве, а вы якобы сказали: «Сначала победите, затем предлагайте»… Я сказала мужу, что сие совершенно не в вашем стиле, папа! It’s not in your line at all!

Сперанский тяжело вздохнул. Разговор у него с Трубецким конечно же был, но никогда в жизни он не стал бы выражаться столь откровенно. Ну что ж, Трубецкой выкручивается, как может. Своя рубашка ближе к телу!

— Выдумки, выдумки, милая Лиза, под меня всегда копали и всегда будут копать… а впрочем, я с нежностью вспоминаю то время, когда мы жили с тобой в деревне, в Великополье, и когда занимался я лишь Господом Богом и тобою… как я был счастлив! Что ж, у изгнания есть своя прелесть!

Лиза улыбнулась. Ей было 12 лет, когда их выслали в деревню. Отец, отстраненный от государственных дел, мучил ее математикой и латынью до такой степени, что она до сих пор с содроганием вспоминала о сих предметах. Впрочем, геометрию выучила она порядочно и «Записки о Галльской войне» помнила до сих пор — стало быть, была польза.

— Об изгнании вам нечего беспокоиться, папа, молодой государь к вам благоволит, но вы должны быть предельно осторожны! — Лиза поставила чашку на стол и пристально смотрела на отца своими чуть выпуклыми серо–голубыми глазами, — особенно внимательны должны вы быть относительно людей, с коими вы были дружны… или — и она сделала характерное с детства, точь–в–точь, как у него, движение ртом, — или тех, в дружбе с которыми вас могут подозревать!

— Ты верно, имеешь в виду…

— Я имею в виду бывшего секретаря вашего Батенькова…