Чтение онлайн

Аня, надо отдать ей должное, отбивалась яростно. Она тоже кричала, размахивала телефоном, предлагала немедленно поехать к Марлене и все ей объяснить.

– Не надо, хватит с нее твоих объяснений, – ядовито кривилась Бася.

– Ты сделала уже все, что могла! – это патетичное, спекулятивное утверждение внесла я. Каюсь. Слезно прошу прощения, но сказанного не воротишь, как и сделанного. Слово не воробей. Наши костры уже были сложены, вязанки дров уже были связаны и готовы к возгоранию. Мы стояли с перекошенными лицами, в перепачканных золой сарафанах и трясли горящими факелами. Мы все согласились, что без Сухих было лучше. Что за такое самоуправство она обязана подвергнуться очищению огнем и быть предана анафеме на веки вечные. И мы бы сделали это, честное слово. От страха и огорчения мы все, определенно, почти потеряли человеческий облик.

Потом Авенга вдруг встала на защиту Сухих. Она вышла вперед, плюнула в нашу сторону, потушила свой факел в придорожной луже и сказала, что «не судите, да не судимы будете».

– Что она тебе! Зачем ты за нее впрягаешься? – кричала Бася, вполне готовая в запале сжечь и двоих.

Авенга выпрямилась, гордо подняла голову и сказала, что жечь людей ей не позволяет корпоративная этика.

– Знаете, сколько наших полегло на таких вот кострах?

– Это были ведьмы! – взвизгнула Бася. – И потом, католическая церковь уже извинилась. А Эта Женщина (и она ткнула факелом прямо в Сухих) испортила всю жизнь светлой и непорочной королеве Марлене!

– Знаете, что? И так в Европе теперь днем с огнем не встретишь ни одной красивой женщины. А все потому, что вот такие, как вы (тут она показала пальцем на нас с Басей), сожгли весь дельный генофонд. Какие ведьмы, я вас умоляю! – фыркнула Авенга и встала рядом с Сухих.

– А она права, – вымолвила я и присоединилась к ним.

– И ты, Брут! – воскликнула Бася, осуждающе глядя на меня. Стоять одной с факелом в руке ей стало скучно. Она вздохнула и согласилась, что в принципе… если смотреть в корень… и не пытаться малодушничать… то тогда, конечно же, надо было все Марлене рассказать.

– Вот именно! – с облегчением кивнула Сухих, разматывая путы. – А вы сразу – жечь. Дикость какая-то. Нам надо держаться друг друга.

– Думаешь? – вздохнула я. Что-то я сомневалась, что без Марлены мы сможем держаться друг друга.

Нет, мы, конечно же, еще побурлили и покипели. Было много разговоров. Мы засиделись далеко за полночь, даже выпили все остатки клюквенной настойки в моем доме и звонили Тимке, спрашивая, нет ли у него еще. Потом, помню, предлагали ехать немедленно и что-то решать, что-то делать. Анька порывалась позвонить Стасу Дробину и высказать ему все, что она о нем думает. Но испугалась – ей же с ним еще жить! И зачем только она с ним переспала?!

Затем садились писать объяснительную, но дальше слов «Дорогая Марлена, ты знаешь, как мы все к тебе относимся» дело не двинулось. А что напишешь? Что «ты только не думай, что мы это от тебя скрывали!»? Ужасно звучит, только Бася могла такое накалякать. Или вот еще кусочек из неизданного (и неотправленного): «Мы надеемся, что ты поймешь, почему мы тебе все рассказали. Ты наша подруга и имеешь право знать правду, даже если это и разрушит твою семью. Мы, во всяком случае, уверены, что на нашем месте ты бы сделала то же самое».

– Что то же самое? – злилась Авенга, глядя на Сухих. – Что бы она сделала? Переспала бы с мужем подруги, с которой изменил ее муж? Что ты именно сделала, что она должна повторить?

– Бред какой-то получается, – согласились все. В результате (весьма логично и последовательно), когда миновала полночь, а наши тыквы и крысы как были, так и остались «при своих», мы решили ничего не предпринимать. До поступления соответствующих указаний.

Только не спрашивайте, от кого. От черта лысого, вероятнее всего.

Было решено созвать дополнительное совещание, а пока собирать информацию. Бася внесла здравую мысль, что, возможно, Марлене просто нужно немного времени, чтобы все переварить.

– Потому что это же Марлена! – многозначительно изрекла она. – Вы же вдумайтесь, какая у нее жизнь. Она же, как одуванчик в оранжерее. Конечно, у нее шок. Конечно, она не верит нам. Может быть, она вообще от этого не оправится.

– Одуванчик, между прочим, – это сорняк, – влезла я. – А Марлена не сорняк.

– Я не это имела в виду, – оскорбилась Бася.

Еще некоторое время мы обсуждали, какой Марлена цветок. И какие… м-м-м… все мы представители флоры. Бася была однозначно отнесена к вьюнам, несмотря на ее протесты. Аньке Сухих был присвоен статус «какого-нибудь дерева».

– Почему это дерева? – опешила она. – И какого именно? Знаете ли, дуб – тоже дерево, а я не дуб.

– Ну и не крыжовник, – фыркала Бася.

– Крыжовник – куст, – снова внесла свои коррективы я.

В результате бессмысленного в своем идиотизме исследования (изрядно подогретого «Клюковкой») я была провозглашена подорожником. Потому что все меня постоянно прикладывают к ранам, и они затягиваются. А Авенга сама сказала, что она – папоротник, который цветет только раз в тысячу лет. И по которому можно предсказывать будущее.

– А кто увидит меня в цвету, тот может загадать любое желание. А еще около меня русалки пляшут на Ивана Купала.

– Круто! – согласились все.

– А кто же все-таки Марлена? – спросила Сухих, когда все успели как-то расслабиться, а Бася – даже и прикорнуть у меня на софе. Мы замолчали. Мысли о Марлене были огорчительными.

– Девочки, а вдруг она действительно больше никогда не позвонит. Завтра пойдет и сменит свой номер телефона. И сделает вид, что нас никогда не существовало? Может, пойти и набить ее Ольховскому морду? – предложила Авенга.

Бася каким-то сказочным образом очнулась ото сна и весьма резонно сказала:

– С другой стороны, это же ее дело. Ее муж, между прочим. И разве это не логично? Пойдет Марлена, купит себе еще одну шубу, раз уж у нее они утонули в подвале. Или даже сразу все пять шуб, чтобы отомстить мужу. А потом сотрет наши номера из записной книжки, напьется, сделает в доме генеральную уборку и забудет про все на свете.

– Хороший план, – грустно кивнула я. И Бася уснула. Анька уехала почти сразу после этого, а за Авенгой приехал ее странный муж. Он приехал на такси, вышел и стоял у подъезда, задумчиво глядя на мои окна. На нем не было шапки, он все время курил, но ни словом не упрекнул Авенгу, что она дернула его посреди ночи, что заставила дочку заснуть в чужой постели. Что была пьяная. Просто увез ее домой. Неужели он сидел в тюрьме? Я ведь, по сути, никогда с ним толком и не разговаривала. Даже не помню, какого у него цвета глаза. Вот у Тимки – помню. Карие, насмешливые. Родинка на щеке. А про Авенгу я почти ничего и не знаю. Так вот мы и живем, дружим, разговариваем, пьем остатки «Клюковки», а сами – почти иностранцы, почти инопланетяне. Все с разных планет. Кто с Марса, кто с Венеры. А кто и с ледяных, летящих в никуда комет – странных и одиноких.